После совещания я вернулся в Бирюлево, собрал военный совет и сообщил о решение командующего. Лица офицеров, с которыми я прошел через тяжкие испытания, озарились радостью и надеждой. Неважно, кто мы по вере, по убеждениям и национальности: русские, белорусы, латыши, литовцы, тюрки или украинцы. В этот момент у нас была общая цель и одна судьба на всех. Ради выживания мы были обязаны сделать все, что необходимо, и сразу взялись за работу.

На сборы двенадцать часов и сделать за этот срок предстояло немало. Наших раненых пришлось отправить в один из немецких госпиталей, который и так был переполнен. Довести до личного состава план движения и выделить самых крепких бойцов в отдельные "группы быстрого реагирования", которые примут на себя основные удары большевиков. Подготовиться к ночному маршу вслед за немцами, которые будут пробивать нам дорогу. И все это под непрекращающимися обстрелами противника. Кто замешкается, отстанет и потеряется, погибнет. Все это понимали, и мы подготовились в срок.

Вечером 26-го января остатки немецких дивизий двинулись в атаку. Шел сильный снегопад. Вразнобой били советские и немецкие орудия, а в руинах Москвы время от времени звучали взрывы. Участок обороны, который мы держали, по воле случая на пару часов стал тихой гаванью, и когда поступила команда на выдвижение, мы спокойно покинули Бирюлево, начали марш и добрались до Переделкино. Кругом разруха. Догорали брошенные немцами автомобили. Воняло паленой резиной и горелой мертвечиной. Кроме нас здесь никого не было. Немцы уже покинули Москву, и далеко впереди шел серьезный бой.

Не дожидаясь новых команд, я повел своих солдат дальше и после полуночи, пройдя через советские оборонительные укрепления, догнал немцев. Они были напуганы и совсем про нас забыли. Поэтому нас приняли за советских солдат и встретили огнем. В результате короткой стычки погибли три наших солдата и два немецких. Глупо вышло. Но вскоре мы разобрались, кто есть кто, помог наш офицер связи капитан Гельмут Фальке. Стрельба прекратилась, была налажена связь с пехотной дивизией, которая шла перед нами, и движение продолжилось.

Мы шли всю ночь, сквозь снег и сильный ветер. Иногда ослабевшие солдаты отходили на обочину, останавливались, садились на снег и замерзали. Желающих им помочь не было. Каждый думал о себе и бойцы, которые еще вчера делили один сухарь на двоих, этой ночью отворачивались от друзей и продолжали переставлять ноги.

Утром 27-го числа наши колонна проходила через разрушенную деревушку. Передовые отряды немцев попали под огонь вражеской артиллерии и поверх догорающих разбитых домов валялись сотни немецких трупов. Куда ни посмотри, кругом мертвецы. А невдалеке стояли подбитые немецкие бронемашины и танки. Они горели, а между ними по грязному снегу ползали раненые солдаты. Кто-то из них, у кого еще были силы, звал своих камрадов и умолял помочь или просто добить. Однако к раненым никто не подходил. Мы шли мимо, снова отворачивались и топтали трупы. Никакой военной романтики и героизма. Все это выветрилось, и остались только инстинкты, которые вели нас вслед за немецкими ударными отрядами к спасению.

Сколько прошли в тот день сказать трудно, дорога не была прямой. Но к вечеру, смертельно уставшие, голодные и обозленные на весь белый свет, мы втянулись в захваченный немцами Троицк. Часть городка была объята пожарами, которые, конечно же, некому было тушить, а в уцелевших домах спали немцы. Я тоже хотел спать и устал. Однако сначала позаботился о солдатах. На окраине городка обнаружились промышленные цеха, и мы их заняли, а потом получилось добыть еду. Невдалеке находилась временная конюшня, а в ней полсотни застреленных лошадей. Судя по всему, животных перебили советские коноводы, когда поняли, что город не удержать. Трупы окоченели и стали промерзать, но они были съедобны и наши тыловики, несмотря на усталость, озаботились горячим бульоном.

Пока готовилась пища, я нашел штаб нашей группировки и генерала Густава Фена, который являлся моим непосредственным начальником. Приказ оставался прежним - двигаться в арьергарде и прикрывать немцев с тыла. Ничего нового я не услышал и хотел уже покинуть штаб, когда Фен остановил меня и сказал, что если дела пойдут совсем туго, мне в плен лучше не сдаваться. Я пожал плечами - это и так известно. После чего вернулся в расположение своего подразделения, выпил котелок горячего сытного бульона и смог выкроить несколько часов на сон.

Ночью в наше расположение проникли советские разведчики и прежде, чем их обнаружили, они вырезали роту солдат, а потом с боем отошли и скрылись среди снегов. Это был не единственный случай. Помимо нас были атакованы и немцы. Уставшие солдаты не были готовы драться с сытыми красноармейцами, которые действовали словно волки, напавшие на отару овец. Однако ночь закончилась, по-прежнему сверху падал снег, и опять движение. Планировалось, что к исходу дня мы окажемся в Боровске, но натиск ударной немецкой группировки был отбит, и пришлось ночевать в разрушенных деревнях.

Еще одна ночь. Снова нападение противника. Но в этот раз мы были начеку. Наверное, благодаря тем самым лошадям из Троицка, чье мясо подпитывало наши силы. Советская разведка понесла потери и отступила, а мы, греясь у костров, с трудом дотянули до утра и на рассвете появились вражеские танки. Из леса выскочили четыре "тридцатьчетверки". Они были без поддержки пехоты и, остановившись в трехстах метрах от нас, стали обстреливать колонну. Каждый выпустил по десятку снарядов, а затем танки скрылись. Наверное, у них заканчивался боезапас и, оставив на поле боя тридцать убитых и столько же раненых, снова мы продолжили марш по снежным полям.