Инга Львовна никак не могла понять, как ей относится к пришельцу. Ведь он пришел ее обокрасть. А Крышник беззаботно раскачивался на стуле и рассыпал пепел из трубки по полу кухни.

– Тебя как зовут-то, болезная? – вдруг вопросил Крышник и зачавкал пряником.

– Инга … Львовна.

– Инга значит, – проигнорировав отчество, хмыкнул Крышник и торжественно поклонился. – А меня Федор Федорович Фамусов.

– Как Грибоедова? – удивилась она.

– Что значит – как Грибоедова? Грибоедова – Грибоедовым звали. А меня Фамусов, – возмутился Крышник и помешал трубкой чай в чашке. – А вы что, Сашку знаете?

– Какого Сашку? – изумилась Инга Львовна, окончательно потерявшая нить разговора.

– Ну, Грибоедова. Этого. Писателешику. Он, видите ли, комедию решил написать. Про Чачкого, или Чацкого. Советовался со мной много.

– Кто советовался?

– Грибоедов. Кто-кто. Я читал в чернове пьеску. Так себе. Если выкинуть из пьески все цитаты из меня, то в ней же ничего не останется, – с важным видом литературного критика говорил Крышник. – Пока Сашка пьеску писал, я с ним жил, на правах домового. Вот и подсказывал ему, что, где и как писать. А он записывал. Я ему несколько своих афоризмов подарил. Можете, кстати, и вы ими воспользоваться. Например: шел в комнату, попал в другую. Это же про меня. Я вот к тебе, утомленная, тоже по ошибке попал. Я ведь совсем в другую квартиру намеревался заглянуть. А к тебе попал. Так что, считай, тебе повезло. Или такое вот выраженьице: счастливые часов не …

– Я знаю его, – устало сказала Инга Львовна и поправила вулкан волос на голове.

– Что знаешь? – хитро с прищуром уставился на Ингу Львовну Крышник и пустил к ее лицу дымный знак вопроса.

– Выраженье это про счастливых и часы знаю.

– Откуда? – недоверчиво спросил Крышник и упал с расшатанного от качания стула.

– Я комедию Грибоедова «Горе от ума» читала.

– Как ты ее могла читать, если она только в прошлом месяце написана была, а Сашка еще набело переписать ее собрался? – забираясь обратно на стул, спросил Крышник.

– Ваш прошлый месяц был почти двести лет назад, – с усталым видом объяснила Инга Львовна.

– Ах! Да! – хлопнув себя по лбу, завопил Крышник. – Все время забываю, что для меня время по-другому течет. У тебя чего-нибудь посерьезней пряников есть? Пожрать там что-нибудь?

– А-а. Бутерброды можно сделать, – вялым безжизненным голосом произнесла Инга Львовна и вдруг взорвалась, словно старый перележалый во мху болота боевой снаряд. – Бутерброды тебе, изверг! Крышу мне разрушил и еще бутерброды ему подавай! Ты пришел ко мне воровать, так воруй и убирайся!

– Чего ты разнервничалась, волнительная, – примирительно вытянул перед собой руки Крышник, не выпуская трубку из зубов, которая торчала подзорной трубой вперед.

– Да пошел ты! Бери то, за чем пришел. И уматывайся отсюда. Только учти. У меня и брать то почти нечего! – вскочила Инга Львовна.

– Ты разве не страдаешь? Тогда я правда пришел не по адресу, – сползая со стула, простонал Крышник.

– Причем тут мои страдания? – изумилась Инга Львовна.

– Ну, я же за страданиями пришел, – топнул недовольно ногой Крышник.

– За какими страданиями?

– За твоими.

– Ты же воровать пришел? – ничего не понимала Инга Львовна.

– Воровать, – подтвердил Крышник, и рыжие джунгли волос на голове встопорщились. – Страдания твои воровать.

– А зачем тебе, прости, мои страдания? – спросила Инга, хмурясь в страшном желании вычислить, в чем тут подвох.

– А тебе-то какая разница? Пришел я воровать страдания. Ну, и будь счастлива. Чего ерепенишься? Строишь из себя невесть что? – распереживался Крышник, вгрызаясь в трубку зубами.

– А вдруг ты меня надуть хочешь. Объегорить, – предположила Инга Львовна. – Сам мои страдания заберешь, а я с чем останусь?

Крышник надул щеки и переключил взгляд с женщины на желтые кухонные занавески в красных бабочках. Запыхтев, он втянул ноздрями воздух, так что они слиплись и стали похожи на спаренные коктейльные трубочки, и, раззявив пасть, слизнул длинным, точно пожарный шланг, языком трех бабочек с занавески.

– Ты чего делаешь?! – возмутилась Инга Львовна, хватая занавеску и прижимая ее к груди.

– А тебе чего, жалко, жадобная? – заканючил Крышник, облизываясь и поглядывая с аппетитом на красных бабочек.

– На бабочек мы не договаривались! – пряча за спину занавески, заявила Инга Львовна.

– А мы оказывается, на что-то договаривались? – удивленно хмыкнул Крышник и тяжело вздохнул. – Видать, мне до самого дома предстоит голодать.

– Может, ты все-таки скажешь, зачем тебе мои страдания? А я тебе, так уж и быть, дам… – Инга Львовна скептически осмотрела бабочек, – … слопать трех …