Холст, масло. 69 х 57 см

Государственная Третьяковская галерея, Москва

«Невероятно, как этот превосходно воспитанный гвардейский офицер, с прекрасными светскими манерами, остроумный собеседник в дамском обществе, неисчерпаемый каламбурист ... вскоре оказывался в каких-то дешевых трактирах, теряя там свой жизнерадостный облик, уподобляясь завсегдатаям типа “бывших людей”, где этот детски веселый бутуз с красным носиком картошкой был уже неузнаваем. Неужели это он? Одетый, бывало, с иголочки, шаркун, безукоризненный человек общества, раздушенный, изысканный, брезгливый...» - так описывал Репин несчастливую долю великого композитора.

Портрет был выполнен за четыре дня - 2-5 марта 1881 года в Петербурге, в больничной палате Николаевского военного госпиталя. Репин писал близкого ему человека, уже зная, что Мусоргский болен неизлечимо и его кончина близка - Мусоргский умер 16 марта того же года. В творчестве Репина это уникальный случай, когда художник создал портрет человека, находящегося «перед лицом вечности», наедине с самим собой, не позирующего и не являющего миру свое «сословное амплуа».

Бестрепетность, с которой Репин фиксирует черты больного лица, в полной мере компенсируется деликатным и умным живописным решением портрета. Звучность сочетания зеленого и малинового цветов халата на нейтральном светлом фоне (стена больничной палаты) «гасит» болезненную красноту лица; яркий, прямо направленный свет скрадывает рельеф его морщин и складок. Трогательная, как у малого ребенка, складка губ, полувопросительный взгляд человека, словно прислушивающегося к самому себе, ситуация одиночества, отъединенности от внешнего мира - эти особенности характеристики (кстати, не типичные для репинского творчества) делают портрет Мусоргского одним из самых проникновенных в русской живописи.

Владимир Стасов посвятил этому портрету целую статью, где, помимо собственных похвал, привел слова Ивана Крамского: «Этот портрет писан Бог знает как быстро, огненно - всякий это видит. Но как нарисовано все, какою рукою мастера, как вылеплено, как написано! Посмотрите на эти глаза: они глядят, как живые, они задумались, в них нарисовалась вся внутренняя, душевная работа той минуты, - а много ли на свете портретов с подобным выражением!»

Крамской, правда, тоже умел передавать «задумчиво глядящие» глаза. Но для него, конечно, в портрете Мусоргского особенно поразительны были недостижимая широта и свобода письма, пленэристическая осветленность пространства - светлое лицо на светлом же фоне (у Крамского - всегда освещенные лица на темных фонах): форма моделируется не светотенью, а градациями цвета. В этих своих качествах портрет Мусоргского, написанный в самом начале 1880-х годов, значительно опередил (как то было в предшествующее десятилетие с Бурлаками) современное ему состояние русской живописи, предвосхищая то, что ближе к концу десятилетия появилось в ранних портретах Валентина Серова и Константина Коровина.

Холст, масло. 78 х 63 см

Государственная Третьяковская галерея, Москва

Репин долгие годы был со Стасовым в тесной дружбе. В своих мемуарах он называет его «рыцарем в благороднейшем смысле слова», «рожденным для искусств», много и охотно пишет о его «пылком темпераменте» и «возвышенной душе». Между тем в репинском портрете акцентированы иные характерные черты - как раз те, которые составили Стасову репутацию «идейного вождя» русского реализма, бескомпромиссного противника «искусства для искусства». В очерке фигуры, в движении головы, полуоткрытых губах, фиксированном, прямом взгляде отчетлив «сценарий» портрета - критик, созерцающий произведение искусства. По свидетельству Репина, Стасов был «грозою многих критиков, его боялись». Репин поразительным образом «угадал» в фигуре критика не только «пламенного рыцаря», но и сурового консерватора, агрессивновраждебного по отношению к художникам нового поколения, каким он предстает, например, в воспоминаниях живописца Василия Переплетчикова. Переплетчиков описывает беседу Стасова и Валентина Серова на одной из выставок:

Во время концерта в Дворянском собрании. 1888

Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

«Наконец, с величественным видом, с каталогом в руке появился знаменитый критик Стасов. Он ходил по выставке и жевал губами. Словечко “декадент” уже было изобретено, оставалось только его употреблять кстати и некстати.

– Не хочется встречаться со Стасовым, - говорит мне Серов, - скроюсь в комнату при выставке, где пьют чай, авось не встречусь.

Пробиваясь в эту комнату, сталкивается со Стасовым.

– А-а-а... Серов, здравствуй.

– Здравствуйте.

Берет Серова за руку и с видом человека, имеющего власть, ведет его к картинам.

– Я должен задать вам один вопрос, - говорит Стасов. — Правда ли, вы не признаете картины с содержанием?

– Не признаю.

– Так-с.

Вид у Стасова зловещий, он очень и очень “не одобряет” и не скрывает этого. Он встает и подходит к столу со скульптурой.

– Скажите, не смотря фамилии автора, хорошо или нет, - говорит Серов.
– Скажите.

Стасов стремится раскрыть каталог.

– Нет, нет, не смотрите.

Стасов раскрывает каталог, стремительно ищет №№.

– Врубель, - восклицает он, - конечно, скверно».

Холст, масло. 175 х 280 см

Государственная Третьяковская галерея, Москва

Тема крестного хода - одна из популярнейших в русской живописи, начиная с Василия Перова. Однако Репин не имеет соперников в изображении толпы, шествия. В Крестном ходе толпа показана как единый массив. Но когда взгляд начинает выхватывать отдельные фигуры, создается впечатление, что Репин буквально каждое лицо увидел в жизни - рядом с этой живостью все прежние «шествия» выглядят условными интеллектуальными конструкциями.