Хельге улыбнулся:

– Я совсем не могу себе представить вас как человека, который знаком с материальными затруднениями.

– Но почему же?

– Право, не знаю, но вы так свободны, у вас такое твердое мнение обо всем. Когда вырастаешь в постоянной нужде, когда вечно слышишь о недостатке денег и о том, как бы свести концы с концами, тогда не позволяешь себе такой роскоши, как твердое мнение о том или другом. Так мучительно сознавать, что деньги – все, что они распоряжаются твоей судьбой.

Йенни задумчиво кивнула головой:

– Да, но нельзя этому уступать. Когда человек молод и здоров и умеет работать…

– Хорошо так говорить, но возьмите хоть меня, например. Мне всегда казалось, что у меня есть призвание к науке, и только этот путь мне и нравился. Я написал пару книжек, знаете, таких популярных, но теперь я работаю над серьезным сочинением… бронзовый век в Южной Европе. А пока я учитель и положение мое сравнительно хорошее, я инспектор в частной школе…

– А теперь вы приехали сюда, чтобы работать, так я поняла вас сегодня утром, – сказала она с улыбкой.

Хельге ничего не ответил ей на это и продолжал:

– Так было и с моим отцом. Он хотел стать художником– это было его призвание. Здесь, в Риме, он прожил целый год. А потом он женился… теперь у него литография… этим делом он занимается уже двадцать шесть лет. Мне кажется, что мой отец может считать свою жизнь пропащей.

Йенни Винге задумчиво смотрела на солнечные блики, ложившиеся на песчаную дорожку. Вдали виднелись зеленые луга и возвышались темные руины Палатина. Занимался теплый день.

– В таком случае, – сказала Йенни, закуривая новую папироску, – отец будет вашей моральной опорой. Он, наверное, понимает вас и не хочет, чтобы вы пустили корни в вашей школе, раз в вас сильно говорит призвание к другому.

– Не знаю. Во всяком случае он был очень рад, когда я вырвался сюда. Но… настоящей близости между мною и отцом никогда не было. Ну, а мать… она боялась за все, боялась, что я переутомлюсь, боялась за мое материальное положение, а также за мою будущность. Ну, а против матери отец никогда не пойдет. А между тем у них нет ничего общего, она никогда не понимала его. Она вся ушла в нас, детей, и ревниво охраняла нас от влияния отца. Да, она ревновала меня и к отцу, и к моей работе. И как я вам уже говорил, она боялась за мое здоровье и вместе с тем боялась, что я откажусь от места…

Йенни слушала его молча и изредка сочувственно кивала ему головой.

– Вот это письмо я получил сегодня от моих родителей, – продолжал Хельге. Он вынул письмо из кармана, но не распечатал его. – Ведь сегодня день моего рождения, – он улыбнулся: – Мне минуло двадцать шесть лет.

– Поздравляю! – фрекен Винге пожала ему руку. Она посмотрела на него почти так же ласково, как смотрела на фрекен Ярманн, когда та ластилась к ней.

Только теперь она обратила внимание на наружность Грама. Она заметила, что он был высокий, стройный, темноволосый, с маленькой бородкой. В сущности, у него были правильные черты лица и высокий, узкий лоб. Глаза у него были светло-карие с золотыми искорками, рот был небольшой, с выражением усталости и грусти.

– Я так хорошо понимаю вас, – сказала она вдруг. – Через все это и я прошла. Я была также учительницей до прошлого Рождества. Я начала свою самостоятельную жизнь гувернанткой, а потом поступила в учительскую семинарию. Недавно я получила маленькое наследство от моей тетки, и тогда я отказалась от своего места в народной школе. Я высчитала, что этих денег мне хватит приблизительно на три года, а может быть, и больше… Я пишу изредка корреспонденции, кроме того, надеюсь продать кое-что из моих картин… Но, конечно, моей матери не понравилось, что я буду проживать свой маленький капитал, что я отказалась от места, после того как наконец утвердилась на нем. Но все матери одинаковы, они любят все определенное…

– На вашем месте я не решился бы, пожалуй, сжечь корабли… И я хорошо сознаю, что этой трусостью я обязан влиянию семьи. Я не мог бы отделаться от страха перед будущим, я вечно боялся бы, чем я буду жить, когда истрачу все деньги.

– Пустяки! – сказала Йенни. – Я молода и здорова и умею все делать. Я умею шить, умею готовить, умею мыть и гладить. Да и языки я знаю. Во всяком случае, в Америке и в Англии я всегда найду себе какое-нибудь дело… Но само собой разумеется, искусство было всегда моей целью, а я уже в таком возрасте, когда нельзя тратить время понапрасну, когда надо учиться и работать, работать… Мать никогда не понимала меня. Надо вам сказать, что она всего только на девятнадцать лет старше меня. Когда мне было одиннадцать лет, она вышла замуж во второй раз и после этого еще больше помолодела… Знаете, Грам, ведь когда живешь в семье, то никогда не бываешь одна. Вот в этом отношении хорошо путешествовать, тогда, наконец, остаешься сама с собой, становишься самостоятельной и отвечаешь за себя. Дом начинаешь ценить только после того, как лишаешься его. Трудно полюбить его раньше, потому что нельзя любить то, от чего находишься в зависимости.

– Право, не знаю… Разве всегда находишься в зависимости от того, что любишь? Вот вы находитесь в зависимости от вашей работы… Ну, а когда любишь другого человека, – произнес Хельге тихо, – тогда, значит, действительно находишься в полной зависимости?

– Да. – Она подумала с минуту. – Но ведь тогда мы сами сделали свой выбор. Тогда человек перестает быть рабом, он добровольно служит человеку, которого ставит выше себя… Скажите, вы радуетесь, что начинаете ваш новый год один, что вы независимы и свободны и будете заниматься тем, чем хотите?