Рамиро покивал уныло.

– Я пытался. Он сказал секретарю, что для меня его нет и никогда не будет.

– Чем ты ему так насолил?

Рамиро сделал большой глоток из бутылки. Пиво было выше всяких похвал, хоть и тепловатое.

– Да… идейные разногласия. Так что зря ты на меня деликатесы переводишь.

– Это мой вклад в дарское прогрессивное искусство, - пробормотал раздосадованный Виль.- Идиоты. Однополчане, иттить! Как можно посраться на гражданке с тем, с кем в окопе под пулями сидел? Как можно посраться с дролери? Видел я их и в деле, и в гульбе, у них же нервов нет. Они ж нас, людей, всерьез не принимают. Ты, художник, творец, тонкая натура, ты с музами беседуешь, что ты с дролери не поделил?

– Я не тонкая натура.

– Давай я ему позвоню. Говори телефон.

– Ты представишься, и тебя пошлют.

– Я представлюсь твоим именем. Передам через секретаря твои глубочайшие извинения.

– Нет!
– Рамиро чуть не подавился.
– Не надо извинений.

День решит, что над ним издеваются. После того, что он обнаружил в своем загородном доме… Рамиро, конечно, там прибрал, как мог, но, скорее всего, попытка замести следы преступления разъярила Дня еще больше. А уж после вчерашнего… Денечка в два счета вычислит, кто это натворил.

Рамиро искренне надеялся, что День так разозлился, что запретил себе даже думать о бывшем товарище.

– Не надо звонить, не надо извиняться. Поздно уже извиняться.

– Подтерся бы ты своей гордостью, Рамиро Илен, - в сердцах сказал Виль и махнул рукой.
– Ладно, не мое это собачье дело, взрослого мужика воспитывать. Давай лучше выпьем.

Они чокнулись бутылками. Рамиро пошарил среди бумаг, нашел пачку папирос. Элспена от курева отказался, достал жестянку с леденцами и отковырял один из слипшейся массы. Встал, принялся бродить по мастерской, разглядывая стеллажи с холстами, отдельно стоящие картины, пару незагрунтованных еще полотен на мольбертах, верстак, где Рамиро резал багет и планки для подрамников. На верстаке, поверх деревянных брусков, стояли несколько эскизов костюмов.

– Как ваш спектакль?

– Движется. На следующей неделе прогон всей первой части, зашел бы посмотреть.

– Постараюсь. Как себя чувствует госпожа Край? Я читал списки погибших.

– Работает, как зверь. Ни о чем больше не желает разговаривать.

– Может, так и надо, - Вильфрем принялся перебирать стоящие стопкой картинки, вытащил одну, небольшую, темперную, поставил на соседнюю пачку. Помолчал, склоняя голову то к одному плечу, то к другому.

– Слушай, тварюки эти… они жрут друг друга или трахаются?

– Эээ… понимаешь, тут нет литературного сюжета, - голос у Рамиро сделался скучным. Он терпеть не мог объяснять, что и зачем нарисовал.
– Это ритмическая композиция.

Виль зафыркал:

– Вот уж точно, ритмическая! Куда смотрела цензура? Это же порнография натуральная, господин художник. Вот что это, как не хрен?

– Да ладно тебе. Цензура эти картинки презирает, худсовет тоже. Да я и не показываю.

– Хрен, спрашиваю, или не хрен?

Рамиро хмыкнул, но ответил обтекаемо:

– Мне тут нужна была диагональ.

– Кстати, о хренах.
– Элспена вернулся к столу, пошевелил пальцами над газетой и выбрал кусок скумбрии помясистей.
– Давали тут прямой эфир из Вьенто Мареро, про строительство новой авиационной базы, брал я интервью у наших соколов. И вот, на вопрос “Что вы думаете о гибели рейны Амарелы?” один прекрасный сэн вдруг заявил: “Хрена она погибла!” То есть, ни коим образом не погибла, видел, мол, и осязал, слово чести. Своими глазами, мол, видел, своими эмм… членами осязал. Ажно в Маргирее. Так и сказал. Стоит, морда наглая, глаза бесстыжие, лыбится наипаскуднейшей макабринской улыбкой - и ни шагу назад. Я чуть микрофон не уронил, но поздно - все пошло в эфир. Вот это была сенсация!

– Кто-то из макабринских офицеров сказал, что рейна жива?
– удивился Рамиро.
– Эээ… я правильно понял?

– Угум, - Виль покивал с набитым ртом.

– Это или провокация какая-то, или…

– Или чистейшая правда, - Виль облизал пальцы.
– А если учесть, что вчера чересчур откровенного сэна приказом короля отозвали в столицу, то я почти уверен, что это правда. Я порасспрашивал о парне, у него три медали “За безудержную храбрость”. Похоже, он собирается получить четвертую. Надеюсь, не посмертно.

– Что?

Виль отмахнулся.

– Это я о своем, не обращай внимания. Тут у вас сенсация похлеще, покусились на святое. Я примчался, с самолета - к тебе, но ты, не знаю, каким тебя плохим словом обозвать, расплевался с господином цензурой. И теперь мне придется искать истину длинным извилистым путем.

– Ну, извини. Я о тебе в тот момент не подумал.

– Да ладно. В следующий раз думай.

– Наглец ты, Виль

– Я не наглец, а журналист. Работа такая. В нашем деле без связей - никуда.