Однажды, когда они уже одетыми выходили из душевой, их догнала медсестра Зоя и обычной своей скороговоркой окликнула:

— Почему не здороваешься, задавака? А впрочем, ты и замечать теперь меня совсем перестанешь, если в тебе этот самый писатель пробудился.

— Зойка, — пробормотал не совсем ласково Якушев, — что ты там за бред несешь?

— Да о тебе, дурачок, — кокетливо одергивая на загорелых коленках юбку, ответила медсестра. — Раз в газете напечатали, значит, писатель. По-другому тебя теперь не назовешь.

— Что ты мелешь, — вспыхнул Якушев, — какая газета?

— А вот эта самая, — засмеялась она и показала свернутую трубочкой газету.

— Дай посмотреть, — сказал Якушев с плохо разыгранным равнодушием.

— Ну да, — вздернула плечами Зоя, — так я тебе и дала. А вот догони!

И девушка бросилась вперед. Раненая нога у Якушева еще до сих пор не позволяла бегать, и он остался стоять на месте. Отбежав метров на десять, Зоя, вспомнив об этом, остановилась.

— Ну иди. Отдам уж, так и быть, злюка.

— Спасибо тебе, — сказал Веня и взял газету.

На третьей странице был напечатан его рассказ. Большими буквами было написано заглавие — «Клаша», а еще повыше — его собственная фамилия. Юноша впился глазами в текст, верил и не верил, что это его собственное, выстраданное ночами. Тогда он писал и был убежден, что с его героем произошло все так, как произошло бы с ним, если бы он, весь в бинтах, попал в госпитальную палату, где сестрой медицинской служила Лена. Из тысячи узнала бы она его по первому дыханию, по одному лишь его взгляду, своего любимого, и если бы только потребовалось, отдала свою кровь и даже свою жизнь. Но жизнь ее оборвала граната, брошенная ею же самой. Зачем она так поступила. Кто просил ее идти во вражеский тыл почти на верную гибель? И нет теперь в мире больше человека, каждому вздоху которого был бы он всю жизнь верен.

Зоя придвинулась к Вене, участливо прикоснулась к его плечу твердой грудью, стараясь угадать, какие чувства владеют сейчас раненым авиатором. Из сотни парней, одни из которых прыгали по асфальтовым дорожкам на костылях или созерцали буйную субтропическую зелень с колясок, управляемых мускулистыми руками, без помощи ног, если эти руки не были перебиты осколками, из сотни устремленных на нее глаз, то стыдливо-назойливых, то плутовато-веселых, то застенчиво опущенных от припрятанного страстного порыва, она уже давно избрала глаза лишь этого парня, его иногда грустно улыбающиеся губы, его манеру в глубокой задумчивости, позабыв обо всем окружающем, сидеть, устремив взгляд в одну ему лишь известную точку, его добрую, иногда совершенно беззащитную улыбку.

Она избрала, а он ее отверг. Сейчас он сидел к ней спиной, безучастно молчаливый, погруженный в чтение тех самых строк, безраздельным хозяином которых совсем недавно был лишь один, испытывая постоянную радость полновластия, почти деспотически наслаждаясь ею. А теперь эти строки вырвались на простор, как перезимовавший щегол вырывался, бывало, из клетки, чтобы широко видеть неожиданный и прекрасный мир.

Однако чуть позднее пришло к нему и другое ощущение, ощущение страшной неровности и ненужности написанного. Горькая гримаса искорежила его лицо.

— Ты что? — все сильнее и сильнее налегая на плечо грудью, взволнованно дыша, спросила Зоя. — Тебе не нравится?

— Не нравится, — подтвердил он сухо. — Понимаешь, не то, совсем не то. И слова какие-то тусклые, и чувства неглубокие.

— А мне очень даже понравилось, — решительно возразила Зоя. — Мне даже так жалко стало в одном месте твою Клашу, что я поплакала немного. Веня, скажи, — невпопад продолжала она, — ну почему ты такой безразличный? Ты мне слово только скажи, и я пойду за тобой далеко, далеко, куда захочешь. Слово скажешь — и я твоя, лишь бы только навек, на всю жизнь без остатка, чтобы вместе.

Якушев вздрогнул, увидев крупные слезы в ее глазах, от которых тонкими полосочками потянулись по щекам к подбородку, размазывая тушь, тусклые ручейки. «Бог ты мой! — воскликнул он про себя. — Как же я проглядел все это. Думал, пустышка, вертихвостка, дешевая пожива для легкораненых донжуанов, а она совсем-совсем другая». И дрогнула его душа, горько и обидно стало ему за этот устремленный к нему порыв. Он-то думал, что раз подходит к нему эта девчонка и, подмигивая, поет с хохотом пошленькую дешевую песенку: «А вернешься домой, и станцует с тобой гордая любовь моя», так и сама она не наделена способностью хранить в себе настоящее большое чувство. Он протянул к ней руку, ласково погладил по мокрой щеке.

— Кто тебе сказал, Зоя, что ты плохая? — заговорил он горячо. — Ты хорошая, милая девчонка, и я бы тебя, несомненно, полюбил, если бы не Лена.

— А где она? — всхлипнув, прервала Зоя, и Вениамин вдруг запнулся. Запнулся, как конь, увидевший неожиданно на своем пути непреодолимое препятствие.

— Лена погибла, Зоя, — сказал он тихо и прибавил: — В разведке.

— Вот как, — прошептала татарочка и неуверенными шагами стала удаляться от него.

Якушев машинально подсчитывал ее шаги. На тринадцатом медсестра резко свернула в боковую аллейку. А Якушев долго еще стоял на месте и, глядя ей вслед, качал непокрытой головой.