— Какой подарок судьбы! Видно, я самый счастливый именинник. Коллеги, Наденька. Вы так и не угадали, кого я веду за собой? Это же Миша Зубков, тот самый шахтер, которого мы выпустили из техникума почти десять лет назад.

Крепко сложенный человек в военной гимнастерке шагнул вперед. На смуглом лице в одних только глазах промелькнула улыбка. Опешив от неожиданности, он переводил взгляд с одного гостя на другого.

— Поразительно! — воскликнул он, широко улыбаясь. — Иван Иванович, Николай Ильич, Виктор Павлович, Александр Григорьевич. Вот уж поистине с полным основанием можно воскликнуть: «Ба, знакомые все лица!» Хоть бери зачетку и к каждому подходи экзаменоваться. У вас здесь такое пиршество, что и не подумаешь, что немцы приближаются к нашему Новочеркасску. Это по какому же поводу? Надеюсь, не в честь танкистов Манштейна, которые уже где-то в районе Миллерово?

Александр Сергеевич и его гости переглянулись и словно по команде вздохнули, почувствовав некоторую строгость в голосе пришедшего.

— Ошибаетесь, — сухо возразил Рудов. — Мы день рождения нашего Александра Сергеевича собрались отпраздновать.

Со смуглого обветренного лица Зубкова словно порыв ветра смел суровость. Оно мгновенно подобрело и помолодело в улыбке.

— Ах вот оно что! Так ведь это же здорово, что вы празднуете. Кругом бои, опасность вторжения фашистов, а вы, несмотря ни на что, решили отметить день рождения нашего милого Александра Сергеевича. Значит, и теперь хозяевами себя чувствуете? Значит, не иссякла у вас вера в победу?

Александр Сергеевич опустил большую лысую голову, тихо произнес:

— А как же иначе, Миша? Ведь если потерять в нее веру, тогда и жизнь станет ненужной.

— Это верно, дорогой учитель, — потеплел Зубков. — Однако я прервал чей-то тост?

— Некоторым образом да, — улыбнулся Рудов. — Так вот, дорогой Александр Сергеевич. После небольшой преамбулы разрешите поднять за вас бокал этой замечательной влаги, за наш родной Дон, побывав на котором, даже сам великий Пушкин написал вещие слова:

Пусть этот сок всегда поддерживает в тебе бодрость и оптимизм, пусть заставляет бунтовать кровь и сопротивляться даже такой лихой болезни, как астма. Ведь для тебя борьба с астмой — это тоже своего рода отечественная война. Не так ли? Виват, дорогие коллеги!

Сдержанно и даже несколько грустно зазвенели бокалы из саксонского хрусталя, которые лишь в самых торжественных случаях ставила на стол Надежда Яковлевна.

Потом наступила та самая пауза, что всегда наступает в компании русских людей, когда после сказанных добрых слов раздается лишь звяканье ножей и вилок, хруст соленых огурцов да отрывистые восклицания, вроде таких: «Ах, до чего же вам удался маринад», «Ах, подайте мне горчицу», «Заливной сазанчик, каков заливной сазанчик!».

После третьего тоста гости заметно оживились, но это было печальное оживление, без улыбок и смеха, сдержанное оживление людей, подавленных общим горем. Поглядывая на Зубкова, Александр Сергеевич ласково промолвил:

— А ты начал седеть, Мишенька… Вот, брат, время какое пришло.

Залесский, сидевший напротив хозяина, попросил:

— Александр Сергеевич, включите, пожалуйста, репродуктор, скоро сводку будут передавать.

Гости одобрительно зашумели.

— Не надо, — вдруг как-то резко и угрюмо прервал их Зубков. — Не надо, я вам и так скажу.

— Ты только оттуда, Мишенька? — спросил Александр Сергеевич.

Гость кивнул головой, и в волосах блеснули нити седины.

— Войска Манштейна вот-вот дойдут до Каменска, а то и до Глубокой. Мы удерживаем подступы к шахтам и Новочеркасску из последних сил. Если бы не «катюши»…

— Какие такие «катюши»? — встрепенулся Залесский. Зубков запнулся, поймав себя на том, что сказал лишнее, но было уже поздно.

— А что это за «катюши», расскажите, — плохо выговаривая букву «р», полюбопытствовал дотошный Иван Иванович Мигалко и выжидательно наклонил вперед свою лысеющую голову с остатками когда-то пышных волос, но уже совершенно заиндевелых. Растерявшийся было Зубков улыбнулся. Под жесткой скобкой усов блеснули крепкие зубы:

— А это труба такая, дорогой Иван Иванович, из которой можно стрелять.

— Труба? — прищурился преподаватель начертательной геометрии. — Ну, вы и хитрец, Миша. Где ж это видано, чтобы из трубы можно было палить по врагу. До этого даже и барон Мюнхгаузен не доходил в своих приключениях.

— Что поделать, если большевики ушли дальше барона Мюнхгаузена в этом случае, превратив фантастику в реальность.

Зубков развел руками, и всем бросилось в глаза, что на левой у него лишь половина мизинца. Александр Григорьевич Водорезов знающе пояснил:

— Это у него отметка эпохи, полученная в первом бою с махновцами, в котором он мальчишкой участвовал.