— Нет, Михаил Николаевич, — возразила она. — Вы наш гость, а у Якушевых еще не было случая, чтобы гость уходил ненакормленным. Погодите.

И вскоре они уже сидели за необычно поздним чаем. На столе скворчала яичница с кусочками разрезанной на три части вареной картофелины. Три тонких ломтика пайкового хлеба из муки самого низкого пошиба, три стакана кипятку и по кусочку пиленого сахару к ним. У голодного Зубкова вырвался радостный вздох:

— Да ведь по нашим временам это же пиршество. Жаль только, шкалика не хватает.

— Почему не хватает? — улыбнулась хозяйка и неожиданно поставила на стол небольшую бутылочку из-под какого-то лекарства с ободранной этикеткой. — А это?

— Так ведь это же какая-нибудь микстура для дорогого Александра Сергеевича, — усмехнулся Зубков.

Она отрицательно покачала головой:

— Увы, Александр Сергеевич такую микстуру не в состоянии употреблять внутрь. Ему она только для растирки, и он на этот раз может свою долю пожертвовать. Здесь сто граммов. Если я разведу сто на сто, это вас вполне устроит, Михаил Николаевич?

Зубков восторженно потер руки:

— Боже мой, Надежда Яковлевна… да вы фея, овладевшая фронтовой терминологией. И чему только война не научит? Откуда же такое богатство?

Якушев, напомнивший о том, что он спирта пить не может, но будет рад чокнуться со своим бывшим учеником, в заключение пояснил:

— Это мы за здравие Брема пировать будем. За его десять томов, которые преподаватель высшей математики в дни оккупации столь виртуозно спустил на нашем толчке. Может быть, и в тосте добрым словом помянем давно ушедшего от нас знаменитого путешественника, мыслителя, охотника и натуралиста немца Альфреда Брема? А?

— Нет, — сухо откликнулся Зубков, — нет, дорогой Александр Сергеевич. Не будем пить за здоровье выдающегося ученого и путешественника немца Альфреда Брема. Не то сейчас время. Давайте лучше не чокаясь выпьем за погибель самого подлого немца в мире Адольфа Гитлера. — И с этими словами он залпом выпил граненый шкалик так и не разведенного спирта, который тотчас же огнем прошелся по жилам.

Якушев удовлетворенно наблюдал, как сначала посветлело, а потом оживилось и зарозовело лицо его бывшего ученика. «Трудная у него судьба», — подумал Александр Сергеевич и тихо вдруг произнес:

— Мишенька, а вот скажи. Ну твой нынешний побег, эти устрашающие афиши о том, что твоя, для меня такая дорогая, голова оценивается в десять тысяч рейхсмарок. Это ведь все психологическая окраска твоего крайне опасного дела. Ну, а реалистика… реальные результаты работы, которую ты ведешь. Они как выглядят?

Зубков посмотрел на него тем снисходительным взглядом, каким взрослый смотрит на наивного подростка, объясняя ему, почему Земля вращается вокруг Солнца. Он собрал крошки, оставшиеся на тарелке, скатал из них хлебный шарик и отправил в рот. Спохватившись, рассмеялся и, глядя на Надежду Яковлевну, сделавшую вид, что она ничего не заметила, сконфуженно пояснил:

— Детство вспомнилось. Отец за такие эксперименты бил, как правило, шахтерской пряжкой по мягкому месту до первой слезы. Если после первого удара слеза не появлялась, стегал второй раз и третий, приговаривая: повторение — мать учения. Однако, как видите, бил мало.

Верхняя губа Зубкова, отмеченная шрамом, подпрыгнула от улыбки, а взгляд остановился на Александре Сергеевиче:

— Так вы спрашиваете, учитель, о реальных результатах нашей подпольной работы? Грош была бы нам цена, если бы мы только занимались агитацией да расклеивали листовки и погибали за это самое.

— Ну, а что же вы тогда делаете в дни оккупации? — прилипчиво спросил Александр Сергеевич. — Ну, наш летчик, например, тот сбрасывает бомбы, пехотинец идет в штыковую атаку и занимает какой-то населенный пункт при общем нашем отступлении или наступлении, у танкиста тоже своя боевая работа, а вы… скажи, Миша, соразмерны ли ваши боевые действия с той опасностью и теми потерями, которые вы, подпольщики, несете?

Он замолчал и с напряженной улыбкой посмотрел на своего любимца. Зубков тоже долго молчал, и, как показалось Александру Сергеевичу, это было молчание побежденного. Пауза затягивалась, было слышно, как в напряженной тишине настойчиво тикают ходики.

— Ага, ты молчишь, — язвительно улыбнулся Александр Сергеевич. — Значит, я попал в самую точку, сказав, что жертвы, приносимые героями подполья, к огорчению, гораздо больше по сравнению с теми потерями, которые его бойцы наносят фашистам. Чего же ты молчишь, Миша? Ведь я тебя по-отечески, как сына родного, спрашиваю. Или ты сдаешься в нашем споре? — Глаза Александра Сергеевича под лохматыми бровями были грустными и откровенно насмешливыми. — Вот ты и сдался в нашем коротком споре, — качнул он большой лысой головой.