Они долго молча смотрели друг на друга. Потом сказала невнятно. Еле слышно:

– Не жалею. Одно плохо. Все выкинут. Потопчут. Побросают.

– Ты о чем, мама?

– Я о нашем доме. Чужие люди будут все трогать. Рассматривать. После выкинут. Лучше раздай. Соседям. Знакомым. Слышишь? Пусть пользуются.

– Хорошо, мама. Раздам.

После обеда приехала теща. Красная. Еле дышит:

– Мороз-то какой! Тридцать пять! Слышал?

«Ну зачем ехала? – угрюмо подумал Илья Ильич. – Все равно мать никогда не любила. Только помыкала ею. Использовала».

– Как Полина? Бедная, бедная. Может, еще поправится? – В глазах слезы. Пригорюнилась.

«Ты-то вон здоровая! Ухоженная, – с ненавистью подумал он, – матери хоть пару лет твоей жизни. Как сыр в масле каталась, – а после одёрнул себя. – За что ты ее так? Она-то в чем виновата? Только в том, что сквозь пальцы ничего не пропускала. Все ведь само на нее всю жизнь валилось. Знай подхватывай. Даже нагибаться не нужно было. Тут ведь не каждый удержится. Поневоле решишь, что из другого теста сделан».

– Ильюшечка, ты Сашеньку вызвал? – спросила теща. При имени внука мать внезапно в себя пришла. До сих пор вроде в беспамятстве была. А тут глаза открыла. Взгляд осмысленный.

– Кто тут, Илья? Кто Сашу звал?

– Пустяки, мама. Спи. Отдыхай. – Повернул ее на другой бок. Уложил поудобнее. Она будто бы снова в забытье впала.

– Нет, Ильюшечка. Ты вызови. Отец велел вызвать. Говорит, полагается отпуск в таких случаях. Только справку нужно взять у врача, что мать при смерти.

– Илья, ты что скрываешь? Что случилось? – вдруг снова забеспокоилась мать. И откуда силы взялись? Приподнялась. Он ей скорей подушку подложил, чтоб не упала. – Что стряслось?

Илья Ильич посмотрел на тещу с яростью. Так и вытолкал бы взашей собственными руками. Она удивилась:

– Ильюшечка? Ты чего сердишься? Почему от матери скрываешь? Что же здесь плохого? – Наклонилась. Громко, как глухой, начала объяснять: – Хотим Сашеньку на неделю со службы отозвать. С вами повидаться, да и погуляет заодно.

Мать встревожилась: «Не хочу. Не надо. Пусть лучше меня такой не видит. Да и незачем ему зря сердце рвать». И будто опять в забытье впала. Илья Ильич начал тещу торопить: «Езжайте. Матери покой нужен».

– Правда, поеду. А то отец заругает, что долго. Ой, совсем забыла. Он сырников велел передать. Может, поест, когда проснется?

А мать уже неделю только воду пьет. Ничего есть не может.

– Не нужно. Не будет есть она.

– Может, ты съешь? Ведь живой человек. Есть-то надо.

– Не хочу. Езжайте поскорее. – С ненавистью в голосе.

– За что ты на меня так, Ильюшечка? – всхлипнула теща. – Я, если хочешь знать, завидую Полине. Завидую.

Счастливая твоя мать. Ведь ты ни на шаг от нее не отходишь. А если что со мной, то некому будет и воды подать. Что отец, что Ирина – только себя любят. Только себя и знают. Думаешь, я раньше была счастлива? Отец всю жизнь попрекал. А сейчас каждую копейку считает. Я ведь всю свою пенсию до рубля на хозяйство трачу. А он сто рублей всего дает. Крутись как хочешь. Остальное на сберкнижку кладет. Дело до того дошло, что стал разные вещи в комиссионку носить. Я несколько раз следила за ним. И все копит, копит.

У Ильи Ильича защемило сердце:

– Дать вам ключи? Поживете в Заречье. Отдохнете, денег дам немного. А?

Она вытерла глаза. Высморкалась. Тяжело вздохнула.

– Нет уж. Я с ним жизнь прожила. А уйду – живо кто- нибудь к рукам приберет. Охотницы всегда найдутся. Ты не смотри, что в годах. Видел, Вера у нас жила? Ведь так глазами и стреляла: «Антон Петрович, Антон Петрович!» Я молчала. Терпела. Но, видно, Б-г мою мольбу услышал. Отказали ей в прописке. Уж отец звонил, просил. Всех на ноги поставил. Отказали. Так не солоно нахлебавшись и уехала. У меня прямо гора с плеч свалилась. Представляешь, такую змею в своем доме пригреть? – Она тяжело вздохнула. Вытерла губы платочком. Пригорюнилась. – Отец сберкнижку свою под замком держит. Пока в Кукушкино был – обыскалась. После догадалась – в ящике стола прячет. Не раз уж просила: «Отец, положи ты на меня хоть сколько. Неровен час, что с тобой случится – и все. Пропала. В чем стою, с тем и останусь. Ни в какую. Отмалчивается. А уж как он завещание составил – то ли в мою пользу, то ли в Иринину – кто знает?

Илья Ильич пристально смотрел на беспрерывно шевелящиеся губы. На пухлый, в складочках, подбородок. «Как жизнь прожила? В зависти, в страхе, в злобе. Словно курица, только под себя гребла и гребла. А ведь из самых низов вышла. Другой власти, кроме Советской – ни сном, ни духом не ведала. От пяток до макушки – продукт нашей системы. И жизнь прожила вместе не с хапугой, не со спекулянтом, не с контрой какой-то, а с тем, кто эту власть вершил. Неужели за пятьдесят лет не разобрался? Нет. Видел. Мирился. Потому что в нем самом эта червоточина есть. Только глубоко внутри спрятана. Сразу и не заметишь. – И вдруг словно высветлилось: – И Ирина из этих».

– Езжайте, – хрипло, через силу сказал он.

Она засуетилась. Засобиралась. В дверях еще раз напомнила:

– Ильюшечка! Так ты Сашеньку вызови. Отец велел.

Илья Ильич вяло отмахнулся:

– Уже и без него сделано. Вызвал. Со дня на день жду.

Мать до вечера в себя не приходила. Он ее не тревожил. Только два раза пеленки менял. Да укол сделали. Часов в десять начала бормотать. Видно, сказать что-то силилась. Наконец открыла глаза. И проговорила так ясно. Отчетливо: