— Я тебе не дамся, — шипит она и выхватывает нож из-под подушки — всего лишь руку протягивает. — Убирайся! — сталь острием наставляет на безумный взгляд. А парень-то действительно на грани. И зрачки такие огромные, скула дергается, рот искривляется, вот-вот и загогочет.

Мальчишка заносит ногу для удара — подошва ботинка метит прямо в челюсть Соне — звучит щелчок, глухой выстрел оглушает помещение, девушку забрызгивает кровью и какими-то вязкими белыми ошметками. Соня открывает и закрывает рот, застывает на земле, все еще с зажатым пальцами ножом. И двинуться не может. Чужие руки дергают ее вверх.

— Идем.

Девушка реагирует на голос, голову поворачивает. Лицо у Ньюта сосредоточенное. Брови вон как сдвинуты. Он тянет ее за собой, и она покорно подчиняется, все еще до отупения завороженная людским безумием. Оно застревает в ее глотке нервущимся криком. Безумие могло бы быть красивым, если бы не было так страшно по сути своей. У Сони ломается что-то внутри. Она вдруг понимает, какой становится, как мир вокруг нее стремительно вращается, какая же все-таки блядская сука эта жизнь. Девушке хочется закричать, заорать во все горло, испустить вой.

Ньют сажает ее на какой-то табурет со старыми, покосившимися ножками, а сам снует по комнате. Соня никогда здесь не была. Помещение небольшое, но есть кровать, стол, стул, комод. Юноша выдвигает его ящики, ищет что-то, набивает рюкзак вещами. Движения быстрые и скорые. Соня наблюдает за ним. За тем, как озадаченно-озабоченно сменяется выражение его лица, как иногда он застывает, выпрямляясь в полный рост, как трет затылок пальцами, как о чем-то вспоминает и снова ныряет в ящики комода. В нем таком столько родных, легко узнаваемых черт. У девушки сердце щемит, она ладони коленями зажимает, все на Ньюта смотрит. Ей хочется раскрыть рот и что-то сказать, но вместо этого молчит, просто наблюдает.

— Вставай, — говорит он ей, дергает за локоть, спешно и быстро, — держи, — кидает ей в руки набитый рюкзак и разворачивает ее к выходу. — Уходи. — И такая непоколебимость решения в голосе, что и возразить трудно.

Соня застывает у самого дверного проема — стоит лишь протянуть руку и распахнуть дверь, пройти несколько метров и выйти на улицу. Сейчас глубокая ночь, почти предрассветный час. Около четырех утра. И тогда даже ночная жизнь затихает. Пройдет еще час, и хряскосанаторий погрузится в цепенеющую тишину.

— Ньют… — она разворачивается к нему, по-прежнему держа рюкзак на руках.

— Уходи, — безапелляционно говорит юноша. — Уходи, Соня, — и головой в сторону выхода кивает.

— Ньют, пожалуйста, дай мне хотя бы сказать…

Он как-то зло запрокидывает голову, стягивает губы в одну прямую линию, смотрит на нее, сверкая глазами и чем-то вязким и страшным в них. Девушка глядит на него с опаской. Этот Ньют половинчатый. Одну его часть она хорошо знает, другую — видит впервые. Рюкзак падает на пол, когда пальцы юноши выдирают его. И Ньют будто выше становится, опаснее, чумнее.

— Зачем ты сюда пришла? — говорит он, заставляя девушку сделать шаг назад. — Ради меня? — и еще один. — И чего же ты от меня хочешь, Соня, а? — он злится, и она это видит. — Я же тебе объяснил, что не желаю иметь с тобой ничего общего. Зачем ты, мать твою, приперлась сюда? Хочешь, чтобы тебя на части разобрали, волосы все выдрали? Какого плюка ты здесь, а?!

Соня ладонями ощущает дерево стола за ней, а перед ней — незнакомый ей юноша. Опасный и вязкий, как сама смерть. И ощутимое безумие исходит от него волнами.

— Никогда не видела психов? Так смотри. Любуйся! — он уже орет, раскидывает руки, демонстрируя сумасшествие, въевшееся в его мозг. — Я не прежний. И никогда таким не стану. Я изменился, девочка. Поэтому не хер было за мной тащиться. Чего тебе надо? Любви? — иронично, жестоко и зло. — Да с чего ты взяла, что она вообще была? А может ты пришла сюда ради другого, а? — и такой многозначительный, откровенно пошлый взгляд на всю ее фигуру.

Соня лишь мотает головой.

— Ньют…

— Я знаю, чего ты хочешь. И ты сейчас это получишь, — шипит он и толкает ее на стол.

Девушка не понимает для чего и ради чего он это делает. Ее пугает он, каждое его слово, каждое действие, а самое главное — отсутствие ужаса где-то глубоко внутри себя. Ей больно видеть этого юношу таким. Таким безумным, столь ненормальным, брошенным маргиналом на обочине жизни. Ей больно до рези в груди. Ей не больно от его действий или слов. От того, как он рвет ткань на ее бедрах, обнажая кожу, как зло смотрит, как остервенело расстегивает собственную ширинку, дергает собачку замка, как впивается пальцами в женскую кожу, широко разводит девичьи ноги. Соня просто не сопротивляется, смотрит с каким-то поражающим отупением на каждое движение, на судорожный вздох, на падающие светлые волосы с мальчишеской головы. Ньют доведен до края отчаяния. Он хочет быть изувером, потому что должен им быть. И дрожит, раздираемый лютыми эмоциями. И в глазах так и стынет вопрос.