– Как там наша модель?
– спрашивает он тогда.

Больше для проформы. Чтобы не загружать себя гипотезами о настоящих причинах моего отказа.

– Цветёт и пахнет, - отвечаю без тени сомнения.

– Есть что-нибудь обсудить?

– Пока не вижу необходимости.

– Ладно. Трудись.

Судя по тому, что он отправляется прямиком в свой отдельный кабинет, «лишние билеты» были сознательным жестом доброй воли в расчёте на что-то взаимное.

За обедом болтаю с коллегами об углеводородах и наших перспективах в новом витке цен на них. Стараюсь соответствовать имиджу туповатого в жизни математического гения. В этой роли я, как в сшитом на заказ пиджаке, поскольку математическую сторону бытия демонстрировать нет нужды. Людочка смотрит на меня с новым приступом любопытства. Мне непонятно, с какими её идеями это связано. О невозможности иметь более высокие отношения с ней мы выяснили давно.

– Ты не мог бы мне показать кое-что?
– мягко осведомляется она, когда по её инициативе мы остаемся вдвоём.

«Кое-что» обрастает подробностями, превращаясь в просьбу разобраться в том, в чём я сам теперь испытываю трудности. Девчонка, видимо, определилась в ветвью карьерного дерева. Хвалю её за правильный выбор. Обещаю дать литературу и вводные разъяснения. О сроках не уточняю, но тут же по мылу кидаю пару полезных вводных ссылок. Она безмерно счастлива.

Больше меня сегодня никто не тревожит, и я предаюсь ставшему привычным занятию — смотрю в монитор «между пикселей». В пустоту. Нахожу ей соответствие где-то внутри себя. Водоворот немедленно затягивает меня и выбрасывает где-то «на том конце трубы».

Элем. Я стою на улице, примыкающей к главной площади города, между ювелирной лавкой «Диаманте» и Ареной. Народу, как всегда много, но толпа умудряется деликатно обтекать меня, не задевая локтями. Одеты они весьма разнообразно и пёстро. Если задаться целью по ним определить, какое сейчас время года или век, то можно, наверное, сойти с ума от перенапряжения извилин. На мужчинах попадаются и сюртуки, и камзолы, и военные френчи сталинского образца, и шорты. Женщины тяготеют ко всему пышному, но и среди них есть спортсменки и активистки, а также деловые леди и типичные школьные мымры без признаков возраста. Проплывает дамочка с роскошными перьями на голове, но совершенно голая, что касается всёго остального. Оцениваю изящные формы, но потом спохватываюсь и скашиваю к полу глаза — нет, у меня с туалетом всё в порядке: слегка мятые, но всё равно приличные брюки, просторная рубашка навыпуск, широкий ремень поверх неё с пришпиленным к нему мешочком золота. Ноги только босые, но это моя неисправимая слабость — не терплю никакой обуви.

Кто-то дёргает меня за рукав. Оборачиваюсь. Так и есть: безногий нищий на деревянной самодельной тележке. Развязываю мешочек и отсыпаю ему щедрую горсть дьявольского металла. При желании он мог бы набрать его сколько угодно и сам — золото валяется и в сточных канавах, и на многочисленных клумбах, и, естественно, в фонтанах. Но раз есть нищие, должны быть и подающие им. Он с преувеличенной благодарностью принимает милостыню и катится дальше, теребя прохожих.

Я перехожу на другую сторону улицы, пропуская великолепную четвёрку, запряжённую в карету. Следом движется серебристый «Феррари» с открытым верхом, но он наоборот — даёт мне завершить мой манёвр, подавая клаксоном не подобающие статусу авто немелодичные сигналы. Салютую ему в знак взаимной вежливости и оказываюсь на тротуаре.

Галантерейщик на своём обычном месте. Покупаю у него сразу три галстука, не торгуясь, чем вызываю неодобрительное покачивание головой и досадное прицокивание языком. Развожу виновато руками и вообще всем своим видом как бы обещаю исправиться. Галантерейщик только отмахивается от этих традиционных реверансов в его сторону: в следующий раз я поступлю точно так же. Он совершенно справедливо считает меня мотом, прокажённым к тому же чрезмерной доверчивостью.

– Вам нужна хорошая экономка, - говорит со знаменитым одесским акцентом он.
– А ещё лучше — заботливая жена. У меня есть на примете две отличных кандидатуры.

– Это интересная мысль.

Я не хочу огорчать его немедленным отказом. Лучше мы сделаем из этого маленький спектакль, разбитый на множество крошечных актиков, разнесённых во времени.

– Они, надеюсь, обе примерные католички?

– Безусловно! Других бы я не смел вам предложить. Вчера завезли партию кожаных портмоне из Италии, - заявляет он без всякого перехода.
– Не желаете взглянуть?

Покупаю два: один — «для себя», другой — «для мамы». Оба они пропадут в моих бездонных карманах навечно.

– Вас тут, кстати, ждут, - говорит он с оттенком интриги.

– Кто?

– Не знаю.

Он указывает рукой в направлении ратуши, и я замечаю странного человечка в котелке и тёмных очках, прижавшегося спиной к кирпичной стене здания. Он наблюдает за нами и поэтому догадывается, что речь зашла о нём. Галантно приподнимает котелок и слегка наклоняет голову.

Неспешно подхожу к нему. Боже! В довершение ко всему на нём — клетчатый пиджак, который издалека сливался в просто серый.

– Мы знакомы?

Я старательно прячу всякое любопытство и придаю своему голосу интонации небрежной скуки.

– Нет. Но я много слышал о вас.

– Хорошего или плохого?

– Познавательного. Я не большой поклонник всех этих оценочных категорий.

– Что так?

– Человеку в них тесно.

За всё время моего пребывания в Элеме это всего лишь второй случай, когда меня кто-либо разыскивает по его собственной инициативе. Первым был Фальк. Он же — единственный, кого я знаю здесь по имени. Поэтому, сделав логическое допущение, спрашиваю: