Это сказал член парткома, старый уважаемый коммунист, рабочий с главного конвейера.

— А все-таки поговорить надо, — настаивал секретарь парткома, — дело серьезное.

— Мы что же, министром иностранных дел его назначаем, — улыбнулся все тот же член парткома.

— Не министром, а послом… Бусыгин должен будет не только обучать арабов, как работать на наших тракторах, а представлять советских рабочих, понятно? Вот потому, я думаю, должны мы нашему представителю сказать свое партийное слово: что он должен понести арабам. Это — важное поручение.

Рекомендацию Бусыгину дали единогласно, напутствовали теплыми, дружескими словами: не посрами, мол, Николай Александрович, нашу заводскую марку, будь достойным послом Его величества рабочего класса.

…Вот об этом событии и размышлял Бусыгин. Николай Александрович подтрунивал сам над собой: «Вот, Николаша, без драки попал в большие забияки. Послом заделался… Ваше превосходительство…»

А вообще-то он понимал всю серьезность и ответственность поручения, полученного от завода, партийного комитета. «Завод наш, — размышлял он, — действительно, вроде министерства иностранных дел: в пятьдесят стран посылает свои машины, и почти во все эти государства, малые и большие, шлет также своих посланцев-испытателей, конструкторов, механиков для оказания технической помощи, инструктажа, обучения кадров, на выставки и ярмарки. А посланцев этих не отгородишь каменной стеной от людей, где бы они ни жили, и люди эти пристально присматриваются ко всему, что носит название «советский». Не только по одежде, манерам и техническому мастерству судят о нашем человеке, а по душевному его складу, по образу мыслей… Чей посол, того и почет!»

Бусыгин был обрадован доверием парткома. Немного беспокоила мысль о предстоящей поездке в далекую страну, к совершенно незнакомым людям, языка, обычаев и нравов которых вовсе не знает.

«Ничего, — рассуждал Николай Александрович, — все образуется. С рабочим человеком, где бы он ни был — на этом ли или на другом краю света — общий язык найти можно. Научимся и по-арабски разговаривать».

…В ОАР Бусыгин летит вместе с женой и шестилетним сыном Сашей. В Каире, в торгпредстве, встретил Фазыла Какамбаева, советского торгпреда, милейшего, доброго человека лет шестидесяти, немного грузноватого, но очень живого и подвижного.

Какамбаев вводит в курс дела.

— Ты, Бусыгин, какие языки знаешь? Русский — понятное дело. Чуть-чуть английский? Хорошо! Какой у тебя характер: терпеливый, спокойный? Прекрасно! А на пальцах разговаривать умеешь? Золотой ты человек, товарищ Бусыгин, самородок: все ты умеешь. — А потом с лукавинкой, как бы невзначай: — А какие машины знаешь? — И, выслушав ответ Бусыгина, что, кроме машин с челябинской маркой, знает тракторы минские, харьковские, волгоградские и другие, торгпред совсем повеселел. — Поедешь, товарищ Бусыгин, в Александрию, сначала в Александрию. А уж потом в Асуан. Займешься строительством ремонтной мастерской в Александрийском районе. Устраивайся, осмотрись… Изучай арабский язык. Пока как быть? Так ты же сказал, товарищ Бусыгин, что умеешь разговаривать на пальцах! — И Фазыл Какамбаев заразительно смеется.

Александрия — морские ворота страны. Ей более 2300 лет. Когда-то город славился одним из «семи чудес света» — маяком на острове Фарос. Здесь в наши дни закончилась бесславная карьера последнего египетского короля Фарука.

В этот знойный летний день жизнь в Александрии бурлила.

Как говорили Бусыгину, летом двухмиллионное население города почти удваивается за счет приезжих, ищущих морскую прохладу.

Но Николай Александрович этой прохлады не ощущал. Ему было непривычно душно, жарко. Но долго разбираться в своих ощущениях и самочувствии было некогда: надо приступать к работе.

…Оборудование лежит навалом у площадки будущей мастерской. Резкий ветер несет мелкий, колючий песок. Жарко. Двенадцать молодых египтян одеты в национальную одежду — черные халаты (галабеи). На голове у каждого — белая чалма. Двенадцать пар настороженных черных глаз внимательно смотрят на светловолосого русского, обливающегося потом.

— Ну, начнем? — не очень твердо спрашивает Бусыгин. В ответ — молчание. — А ну, хлопцы, ко мне! — И Бусыгин манит египтян к себе — подходите, мол, смотрите. Подходят, смотрят. Николаю Александровичу становится еще жарче: до чего же трудны эти первые шаги на «дипломатическом поприще!» Но все-таки постепенно осваивается. Находит общий язык. Бусыгин разравнивает песок и прутком чертит: здесь будет стенд, здесь — покрасочная. Показывает — как взяться за дело, с чего начинать.

— Понятно? — спрашивает. — А ну, делай, как я.

И двенадцать молодых арабов делали так, как этот большой, сильный, улыбчивый русский. Построили стенд для обкатки двигателей, мойку, покрасочную. Начали прибывать машины для ремонта.

Бусыгин не только учил парней мастерству, он стремился понять их, установить душевный контакт. Ведь их надо научить делу. Все они пришли из разных мест — кто из порта, кто из деревень, некоторые совсем неграмотные. Но это были вовсе не забитые люди, нет. В каждом жило чувство достоинства.

Был среди учеников Бусыгина молодой араб Ахмед Фавзи, красавец, богатырь, очень смышленый. Все на лету хватал — название деталей, приемы работы, повадки Бусыгина. Удивительно быстро усваивал русский язык.

Под вечер, когда спадал зной, сидят, бывало, в палатке и тихо переговариваются с Ахмедом, мешая арабские и русские слова.

— Из тебя бы, Ахмед, хороший инженер вышел, отличный инженер, у тебя — талант.

— Та-лант, — повторяет Ахмед. — Ин-же-нер… Ты — инженер? — тычет пальцем в грудь Бусыгина.