Шрифт:
НОГИ
ИЗ ОБВИНЕНИЯ ДЕВЯТОГО
Хор-хахте, Старейший.
"Когда мы сломали юного царя Ассархадона и он исчез из области досягаемости нашей, мы погрузились в благословенную Ассирию, как меч в золотые ножны.
Небесная Ладья наша Аспан Кайыгы [21] натолкнулась на рифы рока и опрокинулась над этой страной.
Именем предка нашего Сары-Кена и его Великого Язу [22] , оставленного нам в назидание, Белый Шатер с Черным Верхом обвиняет тебя, юный хан Ишпака, внук Сары-Кена, предводитель восьми уруков [23] могучего племени Иш-Куз.
21
А с п а н К а й ы г ы — созвездие Б. Медведицы, букв. "Небесная лодка".
22
Я з у — писание. Я з ы к — надпись (о г у з.).
23
У р у к — род (о г уз.).
Закон Язу гласит: "Правящий да не может не совершать проступков. Да останется безвозмездным восемь проступков хана. Да предстанет он перед судом Белого Шатра с Черным Верхом за девятое преступление. И постигнет его тогда справедливое несчастье".
Ты совершил благополучно восемь отступлений от закона, и каждое из них стоит восьми. Но Язу — священна. Мы не хотим слышать о девятом".
ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Будь на белом снегу беззащитен,
о человек!
24
С е р н а, видимо, то же, что и косуля, кабарга, джейран, газель.
25
2 т а л а н т а — около 42 кг. (И ш п.).
ПРЕСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Будь на белом снегу беззащитен, о человек!
I Итак, он стал ее короткой тенью. Вождь племени ишкуз ронял свое широкое лицо перед Шамхат. Напомним с ужасом ее проступки. Она была подстилкой жрецов и служителей храма Ишторе. Пока мужественные воины не разогнали их по щелям, она доставалась ученикам письма, звездочетам и почитателям печени. А теперь они, более чем презренные, хихикали, тыкали острыми бороденками в сутулую спину храбрейшего в битвах Дулата, которому было поручено ханом гнать караваны с добром к хижине девки Шамхат. Угрюмый Дулат, отягченный своею тайной, валил перед ней горы сокровищ, добываемых из тюков эллинских и минских купцов, изловленных на дорогах благословенной Ассирии. Этого богатства было бы трижды достаточно, чтобы осчастливить саму богиню страсти Ишторе, обладающую шеей, грудью и станом, наделенную ягодицами, несравненно белее хищными, чем шестьдесят задов, подобных заду девки, имя которой рядом с именем богини произносить неподобно. Чем же она покорила вождя Ишпака? Если ты поэт, не отвечай на этот страшный вопрос! Лучше посмотри, как раздает она бородатым нищим дары его! Чаши из бирюзы и хрусталя, высокие сосуды из нефрита, светильники и зеркала в футлярах, и оловянные кувшины с ароматом для умащения грудей и паха. Но что важнее для потомков описать — блеск утвари или волненье твари? Утрами травы утопают в росах, запомним блеск вопросов и ответов, забудем описания предметов, ударь в таблицу, письменная трость. Запечатли решение поэта. Отбросим многое, лишь редкий случай мы доведем до будущего слуха. Клянусь, достоин хан упоминанья, поступками он обратил вниманье потомков. Тот найдет табличек груду, рассказ мой восхитительный и грустный другим пусть перескажет словом грубым, ибо дословно им не повторить мой слог, достойный погребенья в небе. Подвергни испытанию свое умение читать чужие судьбы. Мужайся, о читатель, я хочу не справиться с бушующим волненьем. Мы начинаем медленный рассказ о том, как страсть вождя, став вожделеньем, губительно на Скифии сказалась. II Но прежде чем великое сказать, считаю я бессовестным скрывать к писателям порочным отношенье. Не будем подражать писателям иным, что, в клочья разорвав дары Ишпака, стыд наглого вранья в лохмотьях косноречья скрывают, златолюбцы. Пусть же обрушатся таблицы книг, испорченных их толстыми рунами. Чем они лучше юношей иных, свой тучный круп мужчинам отдающих? Таков поэт по имени Котэн, который посвятил себя раззору казны Ишпака. И немало тем прекрасных он испортил. — О собака!.. . . . . . . . . . — Ты слышишь, о читатель? Помешай писателям иным исторгнуть лай по адресу вершителя стихов, я мог бы им сказать в лицо: "О свиньи!" Но уваженье к слову меня держит. III Хан себя изгонял отовсюду со злобой. Потеряв, находил он себя на базарах, у рыбных лотков и на крышах слепых звездочетов, он себя избегал, и все чаще встречались ему на дорогах терзаний египтяне в сандалиях пальмовых, иудеи в хламидах, волосатые эллины и селавики с горазами. Он глядел на себя их глазами и поражался совершенству их зрения. И узнавался, радовался реже и делал то, чего не думал прежде. Те мысли, что проснулись в нем однажды, спать не хотели, требовали пищи, он их кормил — он стал добрее к нищим, и мысли, обнаглев, камнями в череп били. Он видел их, глухих, горбатых, грязных. Крикливых в будни, молчаливых в праздник, они его преследовали стадом, камнями золотыми в череп били. И выхода не находили. Дулата бросил он на поиск мудрых. IV В те знойные дни на базарах Арема боролись два мозга — индей А-брахм, худой голенастый философ, седой без седин старик, но еще не мужчина. Когда он молчал, достигая глубин отрешения, кости его покрывались морщинами мысли, плоть очищал он до белизны алебастра, силой сосредоточения опустошался, был, как сосуд, свободный от искушений бессонных, когда он входил в состояние мысли, базар умолкал, потрясенный внезапным сознанием истины. Иудей Брахм-А, что правил восточным базаром, трапезы не знал, но был вдохновенен телом, питаясь идеей всевышней. Взгляд, утомленный грустным виденьем тела индея, на нем отдыхал. Он призывал не в себя уходить, а в пустыню, чтоб там добывать себе скудную пищу, у хищных зверей вырывая, и воду не в реках обильных черпать, а колодцы в песках вырывая. Под солнцем палящим часами стоял, отводя виноградные кисти, и базар умолкал, потрясенный внезапным сознанием истин. V Дулат приволок обоих и бросил их под ноги хану. Мученики поднимались и чаши с вином не взяли. Темнеет в фиалах чай, шипит молоко кобылье, на плоских каменных блюдах финики и миндаль. Навес на столбах давал квадратную тень, в квадрате на темном ковре восседал он. А мученики на солнце в пыли по колена стояли… — Войдите в тень, эй, мудрые. Плодов земли отведав, во мрак зарею утренней внесите свет ответов. О высшие создания, советуйте — что делать? Жрецы Базаров — знания великие пределы. Я раньше брал советы, теперь их покупаю, я золотым обедом умнейших угощаю, под небом рта пусть реют крылатые слова, мои ладони греет алмазная халва. Закон: на ханском тое любой, кто запоет, за слово золотое ртом золото берет и унесет с собою, что поместилось в рот. На этом ярком блюде не финик и миндаль, глядите шире, люди,— здесь слитки и янтарь, найдутся в этом плове алмазы и рубин. Ну, золотое слово, исторгнись из глубин! VI Хан хриплым шепотом назвал тему. Дулат отвернулся. Стража, опустив распаренные ноги в живой холод ручья, потягивала кумыс и негромко переговаривалась. Индей впал в задумчивость. Он уже, по обыкновению, не замечал, как руки его обвивают ползучие растения, а вокруг ног вырастают муравейники. Он на глазах ушел от чувств, впал в совершенство, не стройностью телес, а красотой морали он истязал взгляд стражи, опустившей оцепенело чаши с кумысом. В не знающую времени свободу всецело погрузясь, А-брахм думал о бренности людских существований, о мелочности чувственных желаний, и о ничтожестве своего рта. Он сожалел, что ум не развивает, на превращает полость рта в пещеру, что он извел стоическим молчаньем за долгие года немых стояний свой бедный рот, в котором редкий гость — сухая корка, тесен, словно джунгли, туда и палец не засунешь тонкий, не то что полную алмазов горсть. О нищий рот, покрытый паутиной, не то, что иссушающая пасть пустынного пророка-иудея. А иудей стоял и закипал и щупал языком сухое нёбо, нависшее, как костяная туча, язык ворочался в щели и мучал такими мыслями святого Брахм-А: "Несправедлив единый бог! Глаз мал, но он вмещает целый мир, шакал! узорчато сверкающее блюдо, громадного индея и верблюдов, сосущих мед у яркого ручья. И слуху дал вместилище такое, что помещает дальний звон металла, плеск, шорох струй и хлюпанье ослов, сосущих мед у громкого ручья, и скрежет дум индейского столпа, неизбранного богом и людьми. О бог единый, слух и глаз возьми, но дай мне пасть, не крокодилью, боже, не львиную, пожалуйста, побольше, такую, как у этого индея. Я бросил бы ужасную затею торчать в жару на площадях базарных, и звать в пустыни гнусные бездарных торговцев снедью. Я купил бы сад, растил детей — счастливых иудеев, не презирал бы я ни скифов, ни индеев, сидел бы, ноги окунув в ручей, и пил бы мед твоих пустых речей. О бог единый, сделай меня добрым". …И крылья изо ртов рванулись двух. в зубах застряли, вышел только дух, напрасно хан свой слух напряг, как лук, стрела вниманья поразила пух. Поднялся хан. — Дулат, насыть их взор, слух, память и мечтанья этим звоном. Пусть жрут, подавятся жрецы. Эй, вон их! Мудрец, не давший драгоценность, — вор! Уйдите в мысли!.. В защиту мудрых Ничтожный пишущий скажет несколько слов: Нет выгоды поэтам, философам, жрецам! Мы даром проливаем на состязаньях пот. Увы, слова огромны, да не огромен рот. Но хуже (это чаще!), когда — наоборот. VII Молчанье его окружало, ему угрожало молчанье. Хан слушать его не хотел (мы имеем в виду Дулата). Он слушать их не хотел — свою коренастую стражу, а воины пели негромкими голосами: Власти мудрых не бойся, бойся власти мужчин. Лик, исшрамленный в войнах, не боится морщин. Разве женщины любят нас за гладкость чела? И волна волосни нам на плечи легла. Шлем широкий бросает тень на лицо мое, а в могучей руке ужасающее копье. Мы съедаем барана за раз, если надо,— быка, не боимся ни вшей, ни зараз, лишь бы целы бока, лишь бы рука сильна, как кобылья нога, лишь бы глаза остры, как кинжал у сестры, у которой от Иртыша до Евфрата нет брата, отца и мужа, кроме булата. Лица у нас безбородые, как у скопцов, мы в страсти превосходили горбатых верблюжьих самцов, вечные беглецы, мы бежим от судьбы, гоня перед собой стада смятенных баб, усатых, бородатых. Мы зачаты на Иртыше, рождены на Дону, мы не помним, где родина, знаем только эту войну, бесконечное совокупление света и тьмы, но это не главное, ибо — коренасты сложением мы, правосудием славны. Молчание мудрых его окружало. Протяжные песни ему угрожали. VIII Ударами плети коня веселил. В персидском квартале над пропастью жил старик одинокий, копал в огороде колодец, чтоб видеть светила. Короче: слепого наблюдателя светил хан посетил. — Я слышал, перс, хоть стар ты и горбат, любовным опытом весьма богат. Поведай мне секрет соблазна, перс, мир содрогнется до седых небес от щедрости моей, признайся, перс! …А перса разобрал радикулит, он поклонился и не разогнулся. Так и стоит (преданье говорит) на месте до сих пор, не пошатнулся. Молчит проклятый! По этому поводу Ничтожный пишущий сочинил стих: Я понял истину, которую желал ему открыть согбенный перс: "Мужайся! О покоритель женщин, унижайся! И будет мускус у тебя и лал. Порой набор красивых слабых слов с любого тела может снять покров. Газелью покоряли даже львицу, словами поклонись — и покорится! Кто поклонился раз, тот не горбат". . . . . . . . . . . Какую тайну бережет Дулат? ПРЕСТУПЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Посмотри, много ль в небе осталось холодных звезд
I Дулат. О хан, войско разленилось в городах и погрязло в разврате и восхищении. Ишпака, ты заставил волков жить мирно в овчарнях, и сытые волки стали подражать повадкам травоядных. Они едят хлеб и срывают плоды с деревьев. Они уже копаются в земле и начинают сеять просо. Жнецы превращаются в пахарей. Ишпака, нам пора, наши кости ослабли от сладостей, наше мясо размякло от ласк, наши души померкли от радости, дай нам пищу собак, брось нас в горла ущелий, много стран терпеливо тоскуют по нашим рукам. Они ждут. Наши кони давно не топтали посевов, поведи нас туда, где лучи заиграют на лезвиях, там полезней трава для коней, в ней избыток магнезии. Ждет свободная Ливия, ждут эфиопы Напаты, серебро накопилось в Сирии для платы, фригийские жены жирные, как акриды [26] , готовые лечь на блюдо, бедра и груди их, как лица блудниц, открыты. Если ты спросишь меня — выбор твой не одобрен. мы исходили круг и не нашли Того, этот путь утомляет и никуда не ведет… Что хотел сказать Дулат? О походе в страну Ашшура скифские писцы писали: "Ишпака из Ашшура 8970 юношей увел, 15323 юных пленницы увел. Некоторых убил, других живыми увел. 16529 коров увел и одного быка увел…" Что хотел сказать неизвестный писец? II …Вот Ишпака уже шел через оливковую рощу, он вернулся к могиле Перса… — Уйди, Дулат, оставь. Нас будет двое — я разбужу персидского героя. Я вижу, он стоит в тени олив, светлея. Совет мне нужен, выходи смелее, восстань, великий дух, войди в мой слух, я буду внемлить, Перс, благоговея. III — Потревожен, восстану… Моря переходят в пустыни… Только с камня сойди, сядь в тени… Горы падают в пропасть… Чего тебе надо? И степи торчком восстают… Я борюсь с дремотой. — Погоди, аруах! Я не знаю, с чего; начать… Я хожу по притонам и пью вино ярости. Мне жрецы объявили войну тишины. Я учился читать их молчанье. Ты не слышал — вчера хохотала площадь! И потом замолчала. Оправдай меня, Перс!.. Они хохотали, глумясь над природой вещей. Они часто, выходят, жрецы, на помост, и руками, ногами, лицом и всем телом, однако, изображают буквы письма ассирийского или иного, но все, кто приходит на площадь смеяться, читают движенья жреца, как таблицу писца, одобряя. А я приходил и стоял, укрывая лицо, и качался с толпой, и, казалось, сливался с телами, и душа моя сплавилась с грязными душами их. Ты, наварное, чуешь, о Дух, от души моей потом разит ассирийским. Извивается жрец, на помосте мне видится море, луна над волной и лицо финикийца тонущего… То коня он опишет пальцами и глазами, то коня и себя на нем, молодую траву под конем, то неслышно поет колебаньями рук и ногами. Но вот вчера я понял, что хохот мне мешает, врывается, грызет мое сознанье, он становился громче и ужасней, обрушивался хохот на меня. Я понял вдруг: Жрец притворялся мной. …Актер на мерине изображал глупца и песню строил голосом скопца. Я прямо говорю— я за искусство. Но разве можно искажать ишкуза?.. …Вообразил актер, что наказал его ишкуз. Хромал несчастный жрец и зрителям свой иссеченный зад, спустив штаны, показывал, скотина. И снова ржали люди над вождем, жрец тот был в одеянии моем. А я стоял в толпе и был, как червь, голый. Дух. А позже жрец изображал свой труп, и это ему лучше удавалось… Я знаю все. Жрец не был виноват, он рисовал классическую битву Ашшура с вавилонским Бел-Мардуком. Но ты не понял сказки, и Дулат пронзил его стрелой из костяного лука. И жрец его не понял и упал, забился на помосте, хохотала толпа, все понимая из того, что он изображал в предсмертных муках. Казалось ей — он рисовал Мардука, ужаленного молнией Ашшуры, и замер он в веселой позе Ану… Зачем ты рассказал мне, Ишпака, то, что тебя уже не волновало? Что привело тебя к чужому аруаху? Ты хочешь слушать откровенья? Слушай. IV Дух. Пес норовит ухватить указующий перст. Перси грызет он, дающие молоко, пес этот — перс, и запомнить его легко. Если увидишь, старайся, чтоб он не забыл, что ты барс вдохновенный, а он пес. — Я тебя не понимаю, перс! — Продолжаю тогда. Если двуногий смотрит, когда ты на него не смотришь, знай — у него болит голова. Если, собрав толпу на базаре, кричит он громче твоих глашатаев и тычет в стороны пальцами с черной землей под ногтями, знай — у него болит голова, ему хочется лечь. А голову лечит только меч. Руби ему череп до самых плеч. Это мои слова. — Аруах, пронзи меня тупым — я ничего не понимаю. — Когда молчат живые, говорят Духи. Ты всегда понимал Одно, а сегодня твое Одно затерялось в полчищах Многого, не отрицай толпу во имя Одного, и станешь духом, и поймешь все, ибо все есть Дух. И поймешь персов, каковыми вы называете весь мир, кроме себя. У персов есть и мудрость и злонравие, начала сочинений и венцы. У вас же есть Закон. У парсов есть жемчужина души. У вас же — панцирь. У персов дно и бездна высоты, у вас губительное плоскогорье. Вот что такое перс и что такое — ты. Я духом стал давно, еще при жизни… V Д у х . Ты это хотел узнать? Узнай. Не могу похвалиться ни знатностью рода, ни прочим, я доил кобылиц, тронов царских никто не пророчил, но случилось однажды (я думал, что это беда), налетели, связали и привезли сюда. Это было в апреле, два солнца стояло на небе, на базаре — жара, у хозяев торговля не шла. Ты прости, Ишпака, я пока говорю не по теме, тем не менее, так — меня продали, как осла. Наковали на ноги путы. Как знак алиф. Я полжизни измерил, но верил в судьбу свою, верил, ибо видел на небе однажды я символ Венеры — два сияющих круга над купами пыльных олив. Зреть Венеру достоин каждый, но знак ее не доступен любым, он прекрасней ночной звезды, если вещь непонятна, чтобы познать ее, должен сущность ее отвлеченную ведать ты, …Я возделывал почву, старался работать азартно, рыл арыки, валился в солому и видел во сне — восходили два солнца на медленном небе базарном. И однажды — мы в город пошли, дело было к весне. VI — Ты что-нибудь понял, Ишпака? — Я понял, что ты с хозяином пошел в город. Не в Ниневию? — В Харран. Но разве это важно! — В Харран мы ворвались в разлив Тигра. Наши кони шли по брюха в воде. И дома никак не хотели гореть… — Мой хозяин на празднике Шамаша выпил сикеры. Пропил все, что возможно, — осла и мешок ячменя, продал бороду красную и на восходе Венеры пьяной даме за перстень отчаянно отдал меня. Снял рванье с моих плеч, с сожалением пнул на прощанье. Мы расстались, как люди, я помню его до сих пор… И за дамой пошел, красоты она необычайной, ай, как кожа сквозь ткани мерцала! …Мы входим во двор. На траве у бассейна джейран одинокий пасется. В том бассейне веселые люди меня искупали, и маслами натерли, и спать уложили под пальмой… Я уснул и увидел во сне И очнулся, и солнца не гасли. А солнца — в ресницах. Я подумал — ужасно! Ну, надо ж такому присниться! …До утра просыпаться глаза ее не давали, до утра мои губы ланиты ее целовали. Так лежали рыбины на илистом дне озер. Так врывались в глубины ее соколиные очи.- И сияли рубины улыбок, скрывая позор обнаженного сна от внимания солнечной ночи. Как молчала она, отдаваясь!— сводило мослы. Попугаи на пальме кричали, встречая два солнца. Это были не дни и не годы — дрожащие сны, Ишпака, тебе снилось — джейран одинокий пасется? VII — Продолжай! — Расскажу про Шамхат. Я бывал в ее сладостных думах: "Ах, уйти бы в набег и вернуться с победой в хурджумах! Привести на аркане раскосого дикаря и ночами, во сне, превращать его страстью в царя. Скольких жалких рабов она в гордых мужей превращала, возвращала им все, что потеряно, сны возвращала. О, ее красота отдавалась сутулым и старым! Только данью она не была, красота, только — даром! В этом знойном саду красота нас обоих ждала, а вернее — явилась она! Мне — в сверкающем царском обличье, тебе — в образе девки, и каждому радость дала. Тебе — радость раба, мне — тревожное счастье величья. Не гневись, согласись, что любовь — наслаждение нищих, их свобода она и пища. Был я эльфом презренным, стал альпом великим, достойным принять смерть от ножа своего, я прошел оба круга. Завидуй. — Грязный аруах!.. Дулат, где ты, проклятый палач!.. VIII Дух. Позавидуешь персу. Могилу твою не узнают — покровителей мира в забытых местах зарывают, разровняют, прогонят стадо, травой засеют, чтоб никто не узнал, не посмел. — Аруах!.. — Не посмеют. И никто не придет, не навалится плачем на камень, не коснется гранита палящим бедром, ногами и губами горькими, мокрыми, словно перец. Не шепнет твое имя, щекою шершавой, как персик, не согреет слезы и не вскрикнет… — Исчадие перса!.. — И не стиснет молочные железы, ассирийские перси! Предрекаю тебе, Ишпака,— позавидуешь персу… . . . . . . . . . Ты не понял движений жреца. Моих знаков не понял. В тебе знание символов скифских, ты их отвергаешь. Тебе кажется странным — мир чуждыми знаками полон, и ты, покоритель, бессилен их тронуть руками! Но ты ведь — ничтожество, ты покоряешь вещи. Их вечная сущность, увы, за пределами силы. Тебе не понять, почему знак крови багровой — синий? Тебе непонятно, что сам ты — какого-то чуда символ. И тот, кто тебя узнает, уверен — познает чудо. IX Ты шуток не понимаешь, а хохот — предвиденье шуток. Спасибо, недаром проснулся, отдал тебе сон и два солнца. Заткни все отверстия тела, увидишь, как луч окунулся в бассейн, и трава не гнется, а между стволов травиных джейран одинокий пасется… Но чем он питается, если трава достигает солнца?.. 26
А к р и д ы — саранча, лакомство ассирийских царей (И ш п.).
ПРЕСТУПЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
… увидеть мир таким, каким он уже не будет…
I "Плечом к плечу с друзьями! Мечом к мечу с врагами! Нет крыши, кроме тени, язык во рту — заноза, вырви его, Тенгри, дай слух — язык не нужен. Плясали в реве копий под музыку мечей стремительные кони на празднике войны! Стелились в ноги ткани дымящихся ночей — плечом к плечу с друзьями, мечом к мечу с врагами, хан Ишпака, ты чей?" Сознание, сознание толкало его в грудь, но ветер, дувший в спину, не дал ему свернуть, твердил он: "Помню, помню!.." А голоса поют. "Зовут меня на подвиг, а в рабство отдают…" И голоса умолкли, когда вошел он в мир ее прохладной мохли, увидел — пир. О нет, не ошибаюсь — там кубки не гремят, над горлами сшибаясь, кинжалы не звенят, там пьяных не выносят, виновный не бежит, тостов не произносят — она лежит. II Она лежала у дальней стены в полутьме, и одинокая муха, жужжа, искала паутину в углах. Жало света (из дырки в крыше) дрожало, в белеющее бедро вонзенное, и любому невежде бы показалось — то плоть излучала сияние в небо. И сказал он, когда пот жары на челе стал холодным, и сказал он, когда очи привыкли к сверканию тела, и сказал, задыхаясь от бега, умевший толпу поднимать смыслом слова. …Ничего не сказал он. III Она спит. Она смотрит крутыми избытками тела, молоко выпирает из мяса двумя кулаками, он глазами лакал расстоянье до куполов белых поперхнулся, моргнул, о, поверьте, и вы бы лакали. Он гортань усмирял, он стеснялся залаять — неловко! В этом деле нужна не степная, иная сноровка, надо взвыть потихоньку, как эта зеленая муха, чтоб жужжаньем звериным не рвать паутины слуха. Чтобы жало вонзало и спать у стены не мешало, чтобы тело дрожало во сне и зрачок наслаждало. Он гортань усмирял оглупевшую музыкой мысли, над шершавыми звуками гневные зубы повисли: — Кто поклонился раз, тот не горбат! Мужское дело мне доверь, Шамхат. IV От слов таких и камень бы проснулся, а если б не проснулся — пошатнулся. Слова срывали кожу, как парчу, она почувствовала слов камчу. Во сне дух расстается с естеством, совокупляя символ с веществом. Два лотоса со дна сознанья всплыли, не солнца в лотосах — миндалины в них были. И отделились линии письма от острия калама книгописца. По телу пробежали тени сна и унеслись на крыльях. — Дай напиться! Это она сказала, показав рукой пленительной на чан с водою. . . . . . . . . . . . . . Он зачерпнул, подал, не расплескав, она пила, как лань на водопое, по горлу сладко пробегали волны, с другого берега глядели волки. Отставив чашу, села поудобней, укрылась виновато: — Слушай, воин. Я знаю, будущее не простит, но настоящее неумолимо, дано мне тело наслаждать других, но что мне делать, если нет других!.. Ты бесконечен, я кратка, как миг, ты долговечнее шумерских книг, зачем горой таблиц, в огне каленых, над мышью слабой, о титан, возник. Из чувств твоих познаю только тяжесть, кто не прочтет, тот знак не почитает, слова твои, начертанные, дарят читающим — века, невежду — давят, и отнимают малое, что есть, о, не гневись, не угнетай местью, поверь, в железных латах твоя честь, копье в руках безжалостных и меч, а я прикрыта лишь ладонью чести. Ужель побед тебе не достает, склонился мир нагой перед тобою, возьми его, он под твоей стопою, ты можешь насладить себя любою, копье твое разить не устает, мою нору не заслоняй горою. Оставь мне крохотного права миг любить того, кто под ударом сник. Хоть бей по голове таблицами невежду, умрет, но не поймет он смысла книг, как ни желал бы!.. …Усладить тебя мечтала б я, о доля моя злая. Нам не дано!.. Богов своих любя, обет последний Шамашу дала я!.. V — Ты иноверец,— молвила Шемхат,— ты веришь в Тенгри [27] , в молнии и Лело, вот если б твои книги поломать… Тогда б другое дело. (Обнаглела!..) Открою шею, обнажу свой срам… Верь Шамашу — и наслажденье дам! Дыханьем флейту страсти обжигая, мелодию Иштар тебе сыграю, рождаясь каждый миг и умирая, верь Шамашу, неверный… Я желаю… Мир покорил — рабыню покори, я умолкаю в страхе. Говори! Не унижай молчаньем, говори! Отчего над горлом, словно волк, тишина твоя? О, говори! Облако над хижиной, как войлок, исчерченный орнаментами молний, это бога Тенгри лик горит, защити, сгораю, говори! VI "Ишпака, очнись! Не совершай поступка, не искушайся! — голосил в нем Тенгри.— Дороже бога стала проститутка, не богом покупай, бери за деньги. Я помогал тебе в твоих дерзаньях, выигрывал любые состязанья, с врагами Тенгри ты, опомнись, воин. На что тебе!.. Ты большего достоин. Не богохульствуй, а возьми, как брал, распни на ложе жестком, наслаждайся! — Ох, помоги мне, Тенгри, бог и брат… — Эй, самка, как тебя, Шамхат, отдайся. Кому сказал!! …Не слышит глас она, ничтожное подобие Ишторе, страсть в веру нас ведет, гласит История. Стоит, лучами Шамаша обласкана. И шевелит она ветвями взглядов, увешанных плодами обещаний, упругими плодами обещаний, налитыми плодами обещаний, проклятыми плодами обещаний, кто говорил, что знаки над вещами!.. Безжалостные знаки обещаний, уверенные знаки обещаний. Кто говорил, что избежал несчастий, когда тебе такое обещали!.. Какие праведники избежали бесчестия, когда им обещали на место рая ненависти — ад любви Шамхат!.. VII Ишпака. Я сломаю крылья ветру, если ветер — перс, я сломаю книги Тенгри, если Тенгри — перс. Что мне бог! Не бог он вовсе, а пенек в лесу, даже перса ему в жертву я не принесу! Если Шамаш мне подмога повалить тебя, значит, нет сильнее бога в небе и степях, преклоню пред ним колено, испуская вой, а другое преклоняю, дева, пред тобой. В жертву Шамашу верблюдов белых приношу, воскуряю в его имя лен и анашу, разломаю на пороге пополам чуряк, разве Тенгри помешает, если я — дурак. Дай наполню твои груди жирным молоком!.. — Будь ты проклят,— плюнул Тенгри из-за облаков. VIII … И Шамхат носком коснулась жертвенной крови, оглянулась, улыбнулась краешком любви и пошла в святую рощу, не меняя вид. Ишпака — за ней, нагружен хворостом обид. "Где твоя былая сила, гордый Ишпака? Эта баба превратила хана в ишака, перс, унылый скотоложец, обратал ее. Неужель твой нож короче, чем его копье? Этой сладкой ассирийке — финик и чеснок! Дай ей поле и арыки, но лежать у ног!.. Унижаться, унижая кочевой народ!.. Нашу славу — ей в подметки, и наоборот. Добывали славу, дорожили ею, баба не жалеет, я ли пожалею! Я твой летописец, Ишпака-монарх. — Что ты понимаешь в женщинах, монах?.. Я сирийцев грозных страстью изводил, он входил ребенком, старцем выходил, шел, вихляясь, кашлял, пёрся в никуда. Так бывало с каждым раз — и навсегда! Египтян приволит яростный Дулат, и не понимает, мой палач и брат, отвергаю сотни, уточняю — сто. Кто мне нужен сёдни? Спрашиваю: кто? Кто мне нужен, знайте, ныне и всегда — эта в узком платье! Отвечайте — Да! Запирайте двери, окна — заволочь! Занавесьте солнце, объявляю ночь! Пусть никто не видит, как за ней бреду, не нашел управы, а на вас найду… 27
Т е н г р и (Дингир, Тингр) — древнешумерский бог-солнце.
ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Над каждым из сущих зреет в небе звезда…
I Она прошла рощу (оливковую), присела в тени дерева (лаврового), шелковым рукавом отерла с лица влагу, это были слезы. Замкнулся круг и начался второй. Очертанье ноги проступало сквозь тонкие ткани, она гладила камень, румяна ползли по щекам, она камень ласкала палящим бедром, ногами и шептала слова, адресованные векам. — Конницу в рай не пускают. Ты будь одинок. Ты войди в мое лоно, словно в сады Адама. Ты с мотыгой войди, землепашцем, оставив клинок… (Хан слабел от ее красоты, превращаясь в Адама). Ты взрыхлишь мое черствое чрево мотыгой своей и поймешь — не в горячий песок семена заборонил, запрокину лицо, выгнусь радугой после дождей, дам потомство обильное, сильное, вечное. Понял? Она сделала многое — хан позавидовал камню, она сделала все, и никто не завидовал хану, и сказала она: — Стань же персом, возьми его имя, и я буду с тобою, как с ним, Я буду с двоими. II Ишпака. Ну что же, перс, позавидуй мне, я не был так радостен на войне. Тебе привычнее под конем, а мне привычнее на коне. Обрек на удачу меня мой рок, я в жизни не ведал таких морок, меня, покорителя городов, Шамхат не пускает на свой порог. (Косая челка над узкой щелкой — надменный вид, а проще — долго забытым волком на небо выть…) Быть любимой и не любитъ, как страшно женщиной в мире быть. Я в женщинах воинов слабых знал, как побежденных, их презирал. Шамхат, как истина, мне дорога, я счастлив, перс,— я нашел врага. III — Высокое веко, крутая бровь, внутри человека играет кровь. . . . . . . . . . Над пропастью тонко вьется тропа, это над пастью бьется губа. . . . . . . . . . Он понял немногое, понял он — в ложе пустое свое влюблен. . . . . . . . . . Поэту поверишь ли, Суд Великий,— он меч удержал и не взял мотыги. Он чести кочевника не уронил, поверишь ли, семя свое сохранил. Что бога ругал,— ну а кто не ругает? В сретениях чувств не такое бывает. Ногами не бил, не касался руками, а слово лишь слабого убивает. Он стыд испытал, а это важнее. Молчанье узнал в искупающем гневе, он был одинок, словно перс, в этом мире, один на земле он, как Тенгри на небе. Перс тайны оставил ему. И он принял, он пропасть гортани не перепрыгнул, словами гремел, тишину поражая, молчанье вселенной его окружало. Поэту поверишь ли, Суд Великий, он меч удержал и не принял мотыги, начертаны мудрость в нем, он не понял — себя не читают шумерские книги. Он в зеркале медном искал отраженья. Оно отразило его Отреченьем. Себя не нашедший в горнилах победы, быть может, отыщет в золе поражений… Но что замышляет коварный Дулат? IV — Полз муравей, червя влача безумно, росла трава над муравьем бесшумно, незримо миру распадался камень. Пророк, тот миг останови руками. Стой, муравей. Трава, замри на миг. Останови свои метанья, блик, лишь мысль — червя хвост — от боли бьется, уходит время вспять, что остается? Хан отдыхал в прохладе тишины: — Я вижу сон: земля благоуханна… Покойна в Дома праха тень жены, вдовы двух воинов — раба и хана… Я возвращался. Шел сквозь города, все было так, как было бы всегда, не будь того, чего не должно быть. Что это значит — "времени испить?" И коброй на хвосте стоял вопрос, ответом на него — другой вопрос. Уполз в пески вопрос, упал ответ… Познав тоски овал и многогранность бед, обвал прозрений и сомнений кактус. Я наконец спросил себя: "Ну, как ты?" И коброй на хвосте стоял вопрос, ответ спешил, он, извиваясь, полз из марева времен, дополз, устал, лежал он перед коброй, сух и прост. V …Завшивевшая змеями башня могильника. Что от ног твоих гладких осталось? Суставы… От рук твоих тонких, крылатых в злости?! От бедер пьянящих — берцовые кости. Горсть позвонков и звенящих ребер — от гибкого стана… А где твои лотосы? А где твои розы, тугие на ощупь, куда они делись?— Осыпались в ночи… Какое бесцелие нас породило? К чему ты стремился, то сникло и сгнило, зачем предрассудков позорных оковы, ужели не хватит позора такого, которого каждому не избежать! Мы к свету стремимся, чтоб тенью лежать, чем выше растенье, тем тень его дальше. Не лучше ль упавшими пальмам рождаться! Не лучше ли людям по глинам стелиться, понять кратковременной радости горе, у тех, кто не падал, спокойные лица. Но те, кто не падал, не знают покоя. Они не поймут, не поверят в такое, что ты могла движением бровей прощать преступника, казнить народы. Смеялись поколения червей, и испарялись почвенные воды, и разрушались кость твоя и плоть, и трещины избороздили свод могильника… Прощайте, о Шамхат, вот до чего вас доведет упрямство… VI Ишпака отряхнул со штанов прах и пошел, волоча за собою угловатую тень, солнце билось в оливах, смеялось, кривлялось, как Тенгри. "Кто был прав?" А Шамхат? Волочилась за ним, словно белая тень, по дороге, сбивая прекрасное мясо колен, умоляя вернуться!.. (Никак не поймешь этих женщин, нарушают поступками стройность трагических песен. Удивленья достойны подобные метаморфозы.) Уходил он, оставив Шамхат в покоряющей позе… VII Ишкузы! Я поведу вас туда, где не бывали вы! Я увлеку вас в рай сквозь пелену листвы, вырубим сад Адэм, вытопчем мед травы. Я побывал в раю, и побывайте вы. Чтоб не слабели те, кто сидит на конях, те, кто из века в век стражу несет на краях, пусть не обманут вас тайны чужих жрецов, вещности нет в раю — понял в конце концов. Был я сильней других, стал красивей других, стал я мудрей других, стал ли счастливей их?.. Ему казалось, что он летел в седле, а он трижды стоял в себе. Ему казалось, что он уходил от нее, но если бы он мог понимать холодным жреческим разумом, что начался второй круг проклятия перса, неотделимый от нижнего… VIII О Дулат, человек бессилен прервать развитие знака, круг неба нельзя оторвать от звена Земли, как Землю со всеми морями, хребтами, Или, нельзя оторвать от корней одинокого Злака. Угрюмый Дулат из-за дерева вышел: — Пошли… Она поднималась, и плечи ее содрогались. Дулат с отвращением вывел коня. и, как труп, обмотав попоной суконной, ругаясь, вскочил на коня и бросил ее на круп. ПРЕСТУПЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Земля — это круг, перечеркнутый тонким крестом. Четыре дуги в центр глядят с четырех сторон.
I Белый Шатер с черным верхом стоял в раскаленной от зноя степи в излучине Тигра, близ Харрапы. Судейский шатер — шестикрылое гнездо. Изнутри он устлан круглым белым ковром ики-из с черным мягким крестом во всю площадь. В центре ковра, скрестив свастикой ноги, сидел подсудимый. Ждал судий — старейшин восьми многомужих уруков, в тот день угнетающий зной делал Белый шатер с черным верхом единственным местом прохлады. На дне углубленного Тигра едва ли приятнее рыбам, их потные лица не гладит невидимый ветер проклятий. …Они входили, пригнувшись, садились у стен по кругу, четыре — слева от торя [28] , четыре садились справа, не кланялись скуны [29] друг другу, но кланялись молча хану, прежде чем сесть, колени скрестив, и прежде чем сесть, на колени свои положив тяжеленные руки, скуны многомужих уруков клали перед Ишпакой имена родов — железные тамги [30] . Все восемь вождей пришли простить преступнику восемь тяжелых его проступков. Ни у одного урука тамгою не был Щит. Девятым внесли Его, старейшего из старейших. Верховный судья Хор-ахте обязан был не прощать девятого преступленья. Оно могло быть и первым, преступнику не поклонился, к ногам Ишпака не бросил угрюмых достоинств своих. Держал он чашу и меч, недвижно сидя на торе. II Их было восемь судий, молчавших, словно львы, их кровь ревела в жилах. Лишь Хор-ахте мудрейший спал, смежив веки, в собственной тени, и тихо кровь его журчала в дряблых венах, напоминая — полдень и арык. Но знал хан Ишпака — он тих, как тигр в джунглях. Нога его хрома, но ум проворен. Глаза его тесны, но лоб просторен. И стоя перед ним, любой честнейший воин считал себя презренным жалким вором. Когда глаза он разжимал со скрипом, заржавленное веко дыбил бровью, преступники валились наземь с криком, храбрейшие из них мочились кровью. О, не встречайтесь с этим взглядом жутким, сочившимся сквозь дебрь витых морщин, так ночью на оленя смотрят джунгли,— все видящий, незримый миру джин. …У коновязи всхрапывали кони, и конь Ишпака был обеспокоен. Не ел травы густой. Обеспокоен. III Похрапывал Хор-ахте. Вопросы задавали скуны. Был вопрос Тарака, он испытал: — Что, светел нынче день? (Дочь его из молока и меде пришла на память и не взволновала.) — День как день — ответил Ишпака, он запоминающе вгляделся в скуна — твердый лоб, уверенные скулы,— может быть, еще удастся встретиться в той земле несветлой, а пока был вопрос второй, послушаем его. — Разве ты не видишь — в небе звезды? И Луна? (хотя светило солнце). — День как день,— ответил хмуро хан, если вам не нравится светило — погасите, это в ваших силах. Бахус [31] может вызвать ураган и задуть огонь,— ответил он — кто преследует, тот и силен. (Печень колотилась ему в спину, Ишпака был сильно разозлен.) — Солнца луч блистает в небе синем, страх не помогает даже сильным, честь моя, как вываренный чай, но и ту придется выручать. Я сегодня настроеньем плох, но я воин, не возьмешь врасплох даже ночью, бей при свете дня, о судья, испытывай меня!.. IV Послушаем, что сказал Кыр-куз. — Прекратим преследование и предадимся разговору. Закон Шатра: судья к судье, вор к вору. Считаю так: нас — много, ты — один, но мы — рабы, ты все же господин. За взятку ты рубил ключицу нам, мог бросить под коней, в загоны к львам, но — персом стал, мотыгу в руки взял, ударил по земле и так сказал: огонь костра я запер в печь, сказал? пространство стенами огородил, сказал? я превратил мотыгу в меч, сказал? не Тенгри, пес меня родил, сказал? Ты слышишь, замолкли кони? Тихо и пусто в степи, молчит, пристыженная, словно у всех ишкузов родились дочери стриженые! А города персов сияют, пляшут огнями, будто в каждом их доме жен наших грубо обняли. И они отдаются им, жены наши! С кого нам спрашивать, хан великий? Да, солнце светит на наш позор, враг не скрывает свои улыбки. Хор-ахте всемогущий, я назвал проступки Ишпака, Один из них прощаю… V И поднял нож вопроса Ики-пшак. Его лицо лоснилось смуглой костью и излучало черное спокойствие. — Водой речей ответных не отмоешь ты имени запятнанного, хан. Пусть будет чистой влага омовенья, но не клянись быть честным до конца. Закон Шатра известен: отвергай все обвиненья, лги, но защищайся. Пока ты говоришь — тебе мы верим. Разрушь плотину, пусть бурлит вода. Мы обвиним тебя за преступленья, не за слова твои — ты не поэт. Мы обвиним тебя не как лесного зверя, о нет. Мечи — у нас, тебе вручаем щит, возьми его, используй свое право и в океане размышлений плавай, и пусть не загрязнится водоем. — Пред вами безупречный не стоял, закон Шатра гласит: хвала — известна, хула — невидима. Давайте честно! Все подвиги мои в ночи сокрыты, бесчестье бьет в глаза Суда, как солнце. Б а л т а. — Ты родился мужем — не ребенком, не лежал в собольих ты пеленках, ты из чрева вылез с грозным кличем, степняки сказали: "Быть величью". Не сосал грудь суки, разгрызал губой, молоко отдаивал вместе с кровью, иноверцев видел только под собой, это вдохновляло нас, не скрою. Ты слюной в пустынях жажду утолял. Пусть же скиснут груди скифских матерей, если не додали то, что не добрал, ты родился зверем, стал слабей людей. Ты владел тяжелым правом первой ночи! Свадеб избегаешь прячешься, как вор, иль копье погнулось? Или меч короче?.. Муж народу нужен, а не вол. Если обессилен, то закон всесилен — мы тебя задушим, новый бык нам нужен. Отвечай, не мучай, Ишпака, будь мужем!.. (Океан раздумий превратился в лужу.) Мы тебя спросили: признаешь бессилье ? Хор-акте, могучий, мы вину назвали. Мы ее простили. VI Твердокостный Уч-ок, за силу бедер и редкостное слабоумие известный книгам под прозвищем Безголовый, прослышав речь Балты, пришел в оживление. Он хватил ладонью по колену, чем боль себе не мало причинил. Послушаем, что он сказал, в речах могучий: — Пах-пах! Зловещий зной палит тебя. Ты сух и тонок, не терпи, пожар твой может согревать невестам лучезарный пах, одну же может он спалить, дай выход скотству, не терпи. Я б не хотел на месте быть той девы робкой,— не терпи! ("И я б замены не хотел такой", — подумал грустно хан) Не воздержись! Веди нас в бой, мы ринемся тебе вослед, на спину глядя, как на свет, ты знаешь, в битвах я какой! Спроси жену мою, она в меня, как в волка, влюблена. Я все простил тебе, о хан. — Ты можешь лишь одно простить. Один проступок. — А какой? . . . . . . . . . . "Он восхищен мной,— мнил Уч-ок и шевелил волос пучок.— А может быть, судьбой своей? А может быть, женой моей?!" Эй!! VII И молчанья толпу раздвинул плечами скун рода Тилик. Показал он, вздохнув, словно крякнув с досады, свой острый язык. — Ты не принял слов дружбы, не принял пощады, ты духом велик. Ты огнем закален, как страница печальных наших глиняных книг. Этот мир завоеван, но разве лишь в этой вселенной живем. Ты уйдешь от нас раньше, тот мир покоришь, за тобою пойдем. В той несветлой земле снова грозным вождем мы тебя изберем. А пока подождем и рассыплемся просом, сгнием под дождем, разбредемся по землям, по разным дорогам уйдем. Разберем свои тамги, народ наш лишится письма. Что же скажет Хор-ахте?.. …Тот спал, и довольно весьма. По закону Язу, не положено судий будить, если он не проснулся от слов, знать, слова не важны, если он не проснулся от воплей ослов, ослы не нужны, если тигры его не разбудят, и они не страшны. По закону Язу, отложили на день приговор, нет решения, значит, пока ты по-прежнему — вор, совершай преступления, завтра — один ответ. Что свершить? Посоветуй веселому хану, поэт. …Выходили неслышно, садились на тихих коней, разъезжались, копытом не тронув прибрежных камней и камчи не подняв, чтобы ржанием не разбудить, и тебе, Ишпака, из шатра опустевшего надо уходить. 28
Т о р ь — возвышенное, почетное место у дальней стены, против двери, чтобы свет падал на лицо почетного (торе).
29
С к у н — вариант. "Сигун"— букв, "самец", "рогатый".
30
Т а м г а — герб, эмблема рода.
31
Б а х у с — жрец, шаман (И ш п.).