Шрифт:
– Аля, тише! – на плечи ложатся тяжелые ладони, пытаются оттащить ее прочь. Егор.
– Пусти! – она вырывается, опять падает на колени. – Федор!
– Не ори, – Гришаев смотрит куда-то поверх ее головы, хмурится. – Все с ним в порядке. Сейчас очухается.
И, точно в подтверждение его слов, тело, еще секунду назад неподвижное и неживое, дергается, заходится кашлем. Гришаев подхватывает товарища Федора под мышки, поддерживает, не дает завалиться на спину.
– Видишь, живой твой товарищ Федор, – Егор обнимает ее за плечи, прижимает к себе.
Да, живой, но она должна убедиться...
Кашель переходит в хрип, потом в жалобные всхлипывания.
– Тише, тише, парень, все хорошо, – Гришаев ободряюще похлопывает товарища Федора по спине. – Открывай глаза, не бойся.
...У товарища Федора жуткий взгляд – неживой, застывший. От него мокрая футболка покрывается ледяной коркой, холодным панцирем льнет к спине.
– Что за черт?! – пальцы Егора на ее плечах судорожно сжимаются, делают больно. – Что у него с глазами?
– Это из-за зрачков, – голос Гришаева спокойный, уверенный. – Парень пережил острое кислородное голодание. Зрачки широкие, радужки не видно. Сейчас все пройдет. Она его вовремя вытащила, – он смотрит на Алю не с уважением, но с легкой тенью одобрения. Надо же, она заслужила его одобрение...
– Товарищ Федор? – она зачем-то переходит на шепот. Наверное, боится напугать его еще сильнее. – Товарищ Федор, все хорошо.
У него ледяные руки и дыхание со свистом, но взгляд уже обыкновенный, только испуганный. Прав был Гришаев...
– А я вас видел. Там, внизу, – товарищ Федор смотрит на нее и застенчиво улыбается. – Он звал меня, а вы не отпустили.
– Кто тебя звал? – она знает кто, но все равно спрашивает.
– Он. Разве вы его не видели?
– Где?
– Там, внизу. Он на меня смотрел... и на вас. Я уже сдался, а вы меня вытащили.
– Вытащила, – она кивает, оборачивается к Егору: – Спасибо, что помог нам с товарищем Федором.
Егор молчит, смущенно отводит глаза, а Гришаев улыбается, как всегда, ехидно...
Уснуть никак не получалось – слишком сильным был пережитый стресс. Аля смутно помнила, что происходило после того, как товарищ Федор пришел в себя. Кажется, ей пришлось выслушать извинения и покаяния Толика с Николаем. Кажется, Эллочка, которой дела не было до того, что человек едва не погиб, интересовалась, откуда у нее такое симпатичное колечко, а Вадим Семенович отчитывал парней за преступное разгильдяйство. А потом Егор увел ее в дом: сначала ждал, пока она примет душ и переоденется в сухую одежду, а потом отпаивал кофе с коньяком. От коньяка она наконец согрелась, перестала клацать зубами и захотела спать. Егор, краснея и смущаясь, предложил ей заночевать у него в комнате: «Аля, не подумай ничего дурного, я просто боюсь оставлять тебя одну в таком состоянии», но она отказалась. Утренних разговоров и косых взглядов ей хватило с лихвой. Да и Гришаев наверняка бродит где-то поблизости – шпионит... Нет, она как-нибудь одна. И не нужно за нее бояться. Теперь, когда она переселилась на второй этаж, уже можно ничего не бояться. Рядом, через стену, комната Гришаева, напротив – Егора, экологов и четы Ивановых. Только крикни – и кто-нибудь обязательно придет на помощь. Да и устала она очень сильно, ей теперь не до призраков, ей бы поскорее в теплую постель, закрыть глаза и ни о чем не думать. Егор не стал настаивать, лишь на прощание поцеловал ее в щеку. Кажется, она уснула, так и не удосужившись закрыть дверь на замок.
...Алю разбудил голос: не то стон, не то плач, жалобные причитания. Если бы она вспомнила о вчерашней гостье, то ни за что не подошла бы к окну, но она не вспомнила. Слишком крепкими были путы сна.
Окно распахнулось бесшумно, в комнату ворвался порыв свежего ветра, взъерошил Алины волосы, запутался в шторах. Не то плач, не то стон стал громче. Аля выглянула в окно, в окутавшей дом темноте пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь. И, кажется, рассмотрела...
Товарищ Федор сидел прямо на земле, в нескольких метрах от дома. Она не могла видеть его лица, только смутные очертания гимнастерки, но точно знала, что это именно он, точно маленький ребенок, заливается горючими слезами у нее под окном.
– Эй, – кутаясь в наброшенную на плечи кофту, она вышла на балкон, перегнулась через перила, – товарищ Федор?
Плач смолк, в наступившей тишине стало слышно, как оглушающее громко трещат неугомонные цикады.
– Товарищ Федор, ты что здесь делаешь? Почему ты не дома?
Едва различимая в скудном свете луны фигура шагнула под балкон.
– Хозяйка?.. – голос у товарища Федора был странный, точно это не она, а он только что выбрался из жарких объятий Морфея.
– Федор, ты плакал?
– Плакал... – он запрокинул голову, и Аля увидела его глаза, черные, бездонные. Вроде бы не должна была видеть в этой кромешной темноте никаких глаз, а увидела. И даже рассмотрела желтоватое свечение на их дне. – Хозяйка, он ждет тебя...
...Хозяйка, он ждет тебя...
...Аля вздрогнула, открыла глаза. Холодно, сыро и темно. И товарищ Федор куда-то пропал. А ногам мокро и скользко...
Она посмотрела вниз, на свои босые ноги, и, зажав рот рукой, тихо всхлипнула. Мокро и скользко, потому что под ногами у нее не плиточный пол балкона, а влажная от росы трава. А холодно, потому что она не дома, а на Мертвом озере, на самом краю высокого обрыва. Еще шаг – и все...
Как же так вышло? Последнее, что она помнит, это запрокинутое к небу лицо товарища Федора, а дальше память точно стерли, и кусок жизни заодно. Как она очутилась здесь, достаточно далеко от поместья, в одиночестве, в молчаливой темноте, почти над бездной?..
Одно неловкое движение, даже не шаг, а лишь взмах руки – и ноги заскользили на мокрой траве, в невидимую с обрыва озерную воду посыпались мелкие камешки. Озеро отозвалось недовольным ворчанием, а потом Аля услышала громкий всплеск. Может, рыба? Очень крупная рыба... Живая рыба в мертвом озере...