Шрифт:
А дальше… Дальше Бурцев подал Азефу руку, чего последний явно не ожидал. «Затем мы стали совершенно мирно беседовать».
В мирных беседах Азеф и его разоблачитель провели — в три приема — 10–12 часов. Говорил в основном Азеф. Излагал свою версию событий — человеку, от которого бессмысленно было скрывать главное в своей жизни. Если бы в то время уже существовали портативные звукозаписывающие устройства, мы имели бы мемуары Азефа. Увы, их нет.
Что Бурцев узнал от Азефа? Вероятно, именно после этих разговоров он отказался от версии о причастности Рачковского к убийству Плеве. Зато он узнал подробности «контракта» Азефа с Герасимовым. Узнал, как и кого выдал Азеф в 1907–1908 годах и что утаил от охранки. Об этом провокатору говорить было неприятно. Если чего-то он стыдился, то именно этого периода своей деятельности. Он утверждал, что «случайно упомянул имя Распутиной» в разговоре с Герасимовым. Едва ли это было так.
В промежутках «Холмс» и «Мориарти» гуляли по городу, обедали вместе… Оказалось, между прочим, что Азеф вегетарианец.
Эти разговоры должны были стать подготовкой к суду над Азефом в Париже. Он говорил, что готов к смерти, но «не хочет умереть, не рассказавши правды». Не передавши правды о себе сыновьям. Он надеялся, что вся правда о нем заставит их «хоть немножко иначе посмотреть на отца».
Бурцев был убежден, что суд состоится.
Переписка между ним и Азефом продолжалась.
Азеф изложил условия суда. Они были такими же, как в письме 1910 года. Он просил о присутствии на суде Любови Григорьевны, но не настаивал на этом. Просил об участии (возможно, в качестве одного из судей) Бурцева.
«Я совершенно подчиняюсь решению, которое вынесет суд, вплоть до смертной казни. В этом случае я ставлю следующее условие:
Суд должен свой приговор объявить, и я его приведу в исполнение сам в 24 часа, время, которое мне нужно для предсмертных писем, и может быть, Л. Гр. мне даст свидание с моими детьми. Само собой разумеется, эти 24 часа меня держат арестованным…
Протоколы суда, в случае смертного приговора, должны быть напечатаны немедленно за подписью всех судей и В. Л. Бурцева. В случае другого приговора по обоюдному согласию печатаются или не печатаются приговоры…» [340]
Какова была реакция эсеров?
Едва ли Любовь Григорьевна пошла бы на суд над бывшим мужем и тем более предоставила бы ему свидание с детьми. Азеф не знал, что Володю после разоблачения отца вынули из петли. Какие уж тут встречи… [341]
340
Письма Азефа. С. 187–188.
341
Владимир Менкин (теперь он звался так) и много лет спустя, уже взрослым человеком, не мог пережить потрясения — считал себя не вправе заводить детей, чтобы не передать им «дурную кровь». С 1913 года жена и дети Азефа жили в Америке. С 1920-х годов их следы теряются. Лишь в 1959 году в одной из нью-йоркских русских газет появилось сообщение о смерти Л. Г. Менкиной.
Впрочем, и суда никакого состояться не могло. То есть старые товарищи, «бывшие товарищи», к которым Азеф апеллировал, Савинков и Чернов — они этого суда хотели. Для них это была последняя возможность разобраться со своей оскверненной и обесчещенной молодостью. Но в партии они уже были никем (им еще довелось пережить свой короткий звездный час в дни Февральской революции, но это потом). Новые лидеры, Фондаминский [342] и другие, меньше всего хотели вспоминать про Азефа. Теоретически его полагалось убить без суда и следствия. Но попробуй убей без суда человека, который суда требует и готов принять смертный приговор!
342
На всякий случай напоминаю, что Илья Исидорович Фондаминский — святой Константинопольской православной церкви. Впереди у него была совсем другая жизнь, в которой состоялись переход в православие и практически добровольная гибель в Освенциме — «с евреями, но христианином». Но пока что перед нами Фондаминский-политик, с той долей циничного прагматизма, которая каждому политику присуща.
Азеф дал своим потенциальным судьям три месяца, до 3 декабря 1912 года. «Если до этого времени решение вопроса о суде не будет опубликовано, я не считаю себя обязанным своим теперешним предложением».
Опубликовано не было.
Азеф вернулся к жизни биржевого маклера, купил новую квартиру, воссоединился с Хедди.
Ни один из биографов Азефа (Никольский, Алданов, Прайсман) не допускает его, в этой истории, искренность. В общем и целом они одинаково представляют себе Азефов план: потребовать суда, чтобы исключить бессудное убийство… Так всё и получилось. Эсеры повели себя именно таким образом, как и рассчитывал их бывший товарищ.
Даже если так, это был поступок смелого человека. Смелого игрока. Смелого негодяя. Не бежать от опасности в «Новую Зеландию», а пойти ей навстречу. Ведь эсеры могли согласиться на суд. И трудно себе представить, какая демагогия могла бы защитить Азефа от принудительного самоубийства, от, так сказать, «шелкового шнурка».
Но, может быть, Азеф, чем черт не шутит, и впрямь в какой-то момент захотел закончить свою путаную и подлую жизнь честной и красивой смертью? Ради сыновей?
Это желание было бы еще острее, если бы он знал, как немного лет ему осталось и какие это будут грустные годы.
МОАБИТ
Азеф не сразу вернулся в Берлин. Он совершил поездку по Рейну и Мозелю, посетил маленький городок, где ждала его Хедди. Видимо, он еще выжидал — как поступят эсеры. Зиму и весну он прожил в Берлине, но один. На бирже были трудные времена из-за войны на Балканах. В марте Азеф потерял 14 тысяч марок, но потом, в апреле — мае, с лихвой отыграл потерянное.
А там и Хедди приехала в столицу; супруги Неймайер снова обзавелись квартирой и прожили еще один спокойный год.