Нас много. Иногда мне страшно и удивительно: неужели все эти люди собрались, чтобы помочь мне? Я их люблю за это, и Супру-Га, хотя порой он совершает вещи, которые мне не по вкусу, но он добр.

Он ведет меня к башне.

Он знает, как управляться с кардамином.

Он откроет дверь и, склонив голову, скажет:

– Виват, мой король!

– Виват, король!
– орут люди, гремя железом, и алые крылья хлопают на ветру. Я хохочу. Я счастлива. Я скоро буду дома.

– ...бегите, ваше величество! У города нет шансов...

– Они умерли, все умерли и ради чего? Бежать? И кем я буду? Изгнанником? Последним из династии? Глупцом, отдавшем трон самозванцу и сумасшедшей? Нет!

Кружево на камне: черное и красное, жаркое и мертвое. Поют подковы, лаская камень, и сердце радостно трепещет: сегодня мой день. Сегодня много кардамина.

Но отчего же он столь стремительно темнеет? Не хочу! Собрать бы. Сохранить. Принести в башню.

Туда-туда-туда!
– рвется сердце, и лошадь подо мной несет, скользит, сливаясь с дымом. Спешу. Лечу. Я уже здесь, мой король, я уже рядом!

Стена. Ступени. Дверь из старого дуба с черными петлями. Жаркое дыхание за спиной: Супру-Г не отстает, и я рада, что он тоже спешит поприветствовать моего короля.

Последние ступеньки скользкие, очень-очень, как никогда прежде. И темной грудой мантия, таращатся с упреком мертвые соболя, хорошо, хоть собак нет, а то бы лаяли. Я же тишину люблю.

И снова дверь. Последняя, с высоким порожцем, за который не решалась переступить Нянечка. Глупая и жесткая, сложенная из фижм да кружев, жалко, что свечу на колпак так и не поставила, глядишь, и маяк получился бы.

– Я знал, что ты придешь сюда, - сказал Супру-Г-первый.
– И он с тобой? Удачно вышло.

Супру-Г-второй дергает за руку, толкает вниз, и я лечу-лечу по ступенькам. Больно. Лежу. Слушаю. Сталь-сталь-сталь, звон-звон-звон.

Красный-красный кардамон.

Он вернулся за мной, Супру-Г-второй, ставший единственным. Было больно, было неудобно и немного стыдно, оттого, что драгоценные глаза следили за нами с пола. Хорошо, что уже никому не расскажут.

А еще время упустили: в небе снова траур, но с рыжими лентами. И серебра почти не осталось, наверное, у Звездочета кошелек иссяк, а то, что сверху - выгорело.

– Мне надо идти, - говорит Супру-Г, запихивая в кошель чужие перстни, и объясняет: - Пожары.

И повторяет.

– Это мое, по праву.

Пусть так, я не спорю и не претендую. Здесь зыбко и дымные шали не гревают, а черный кардамин - уголек-уголек из печи приволок, кто найдет - тот уйдет - повсюду.

Пожалуй, мне впервые становится страшно, и оттого шепчу старой вороне:

– Я скажу ему: "Виват, мой король".

...коронация должна состояться в соборе...

Железо на голове. Давит-давит, а мертвые соболя цепляются за спину, щекочут шею и дышат холодом. Стряхнуть бы, но нельзя: Супру-Г желает, чтобы я вела себя хорошо. Следит: много-много драгоценных глаз, уже не только на руках, но и на одежде. Перемигиваются, делают вид, будто им интересны свечи, а не я.

Неправда!

Не верю!

А над головой разрывается звоном колокол. Лопает-лопает, медью сыпет, люди подбирают...

– Люди умирают, королева!

Кто это сказал?

– Сделай что-нибудь!

Меч и мяч - похожие слова. Только мяч круглый и безопасный, а меча боятся свечи, пламя падает и снова взлетает, а по белым ступеням плывет кардамин. Спасибо, милый юноша, я принимаю этот дар.

И тот, другой, живущий у меня внутри, вдруг пробуждается.

...эта беременность весьма кстати, ваше величество. Трону нужен наследник. Ради народа, ради страны, ради того, чтобы смута не повторилась...

...нет-нет, ваше величество, лекарство не причинит вреда ребенку, более того, оно защитит королеву от ея самой. Два грана растворить и...

Я пью запретное вино с твоих ладоней, мой супруг. Оно дурманит. Я взлетаю. Или падаю? Или все-таки вверх, по-над облаками из кардамона - душистый пух - растворяясь в алом кармине.

Я почти понимаю, что происходит, и ужасаюсь.

Прости их, Господи, ибо не знали, что творят.

...ее величество больны...