И события подтвердили, что Рыжая действительно была права.

В это утро, разжигая печку и ставя на огонь утюги, Грациелла почувствовала, что пахнет какой-то новостью.

Она знала: хотя Зораида и делает сейчас вид, что дуется, рано или поздно ей захочется излить душу, и она заговорит. Так было всегда. Кроме того, Рыжей было прекрасно известно, что гладильщице доставит огромное удовольствие, если она станет ее расспрашивать. И именно поэтому девушка не раскрывала рта.

Молчание длилось долго.

— Поживей, дела у нас по горло. И так я вон как замешкалась, — неожиданно проговорила Зораида.

Обычно это было началом, или, как говорила Рыжая, информируя друзей о последних событиях, «зачином».

— Хотела все вчера вечером кончить — не тут- то было…

Рыжая продолжала молчать. Зораида с досадой вздохнула и продолжала:

— Бесполезно! Все мужчины одинаковы. Тираны! Постарайся держаться от них подальше, пока сможешь. К сожалению, ты тоже их узнаешь, и когда бы это ни случилось, все равно будет слишком рано…

С этого момента начиналось то, что на языке Рыжей называлось «прорвало». И действительно, тотчас хлынуло целое половодье слов.

— Ты послушай только, — затараторила гладильщица. — Вчера вечером стою я тут вот, как сейчас, растрепанная, с горячими утюгами, собралась работать. Поворачиваюсь и кого же я вижу? Он! Он здесь, на моем пороге, и с такой рожей — сказать тебе не могу. Ну что будешь делать? Все бросила и пошла с ним, иначе скандал!

Рыжая подавала горячие утюги, разводила крахмал, подкладывала в плиту дрова — все это молча, с безразличным видом, поджидая, когда Зораида увлечется как следует своим рассказом! Потом вдруг спросила ледяным голосом:

— Он? А кто?

Зораида уронила утюг, рискуя сжечь вещь, которую гладила. Она была искренне и глубоко поражена.

— Как это кто? — воскликнула она. — Джованни, конечно!

Когда в рассказах гладильщицы встречался какой-нибудь Эудженио или Казимиро, Рыжая тотчас настораживалась. Если же, как сейчас, упоминался Джованни, то, однажды убедившись, что речь идет все о том же Джованни, девушка теряла к нему интерес. Это было уже не ново, и, значит, не было никакой перспективы присутствовать при очередном «подновлении» свадебного наряда.

Несмотря на бесконечную вереницу своих несостоявшихся замужеств, Зораида сохраняла какую-то чистоту, и Рыжая чувствовала это. Поэтому если кто-нибудь, касаясь любовных приключений гладильщицы, высказывался о ней не совсем лестно, она вставала на защиту своей хозяйки, хотя порой и не прочь была позлословить о ней.

Об этой слабости Рыжей давно было известно, и ею часто пользовались, чтобы подразнить девушку.

— Если грудной ребенок испачкал пеленки, вы ведь не назовете его грязнулей? — гордо задрав нос, взволнованно возражала Грациелла. — Не назовете! Потому что он сам не понимает, что случилось. Вот так же и она. -

Соседи потешались над тем, как горячо девушка защищает честь гладильщицы, но сравнение с новорожденным всем нравилось. Ребята Йоле даже использовали его для одной шутливой забавы. Когда после периода затворничества и молчания Зораида начинала петь и готовиться к вечернему выходу со двора, они принимались визжать из своего окна, подражая крику младенца:

— Уа, уа, уа…

Анжилен, который сидел во дворе, покуривая свою трубочку и мрачно наблюдая за лихорадочными сборами гладильщицы, поднимал голову и, притворяясь, что не понимает, откуда идут эти звуки, громко спрашивал:

— Что это такое? Что за трели?

— Кто его знает? — отвечал кто-нибудь. — Должно быть, ребенок, с которым что-то случилось…

Рыжая молчала, кусая губы. В ней поднималось глухое раздражение против Зораиды, которая никогда не умела ничего скрыть от соседей.

— Дура! — бормотала она сквозь зубы. — Дура!

Одним, словом, история жизни Зораиды была такой же однообразной и грустной, как ее ожидание своего героя. Это была бесконечно повторявшаяся история, которая неизменно складывалась Ид обманов, иллюзий и печального конца.

Из этой истории Грациелла извлекла для себя урок и вынесла свое суждение о некоторой части человечества, которое в ее устах звучало примерно так: «Все они мерзавцы!»

4

Домой Рыжая приходила только ночевать, потому что обедала у Зораиды. Обед свой, состоявший из хлеба с колбасой или с сыром, она всегда съедала на ходу, зимой — возле плиты, а летом — на пороге комнаты Зораиды.

В первом этаже дома номер одиннадцать жило четверо жильцов. Зораида, у которой было две комнаты, Анжилен, занимавший одну, Йетта, бездетная вдова, ютившаяся также в одной комнатке, и Саверио, распоряжавшийся длинным, разделенным на четыре комнаты полуподвальным помещением, в котором раньше был винный склад. У сапожника было пятеро дочерей, из которых три уже вышли замуж, а четвертая в один прекрасный день ушла из дому, попросив знакомых и друзей «сделать такую милость» — не вспоминать о ней. Младшая дочь, семнадцатилетний заморыш, тоже уже была помолвлена, но пока жила с отцом, ожидая, когда будет готово приданое.