Она сложила руки у него на груди и легла на них, приподняв голову так, что глаза ее были всего лишь в нескольких дюймах от его лица.

— Но ты ведь обычный мужчина. Как такое может быть?

— Ты уверена, что хочешь получить ответ на свой вопрос, леди?

— Да, — шепнула она торопливо, боясь, что испугается и попросит его не отвечать.

Он прикоснулся к ее щеке и сказал:

— Память — коварная штука, а со мной она вообще сыграла злую шутку. И все же я уверен: то, что я испытал сейчас, я мог испытать только с тобой.

Зрачки ее расширились, в синих, цвета ириса зрачках была сливовая глубина. Он поразил ее, да и себя тоже, но был лишь рад этому обстоятельству.

— Ты не скажешь мне, правда ли это? Джапоника не знала, как отвечать, да и стоит ли. Она отвернулась, уставившись в темноту, которая могла бы полностью скрыть ее мысли. Сказать правду означало лишь пробудить другие вопросы, на которые отвечать она ни за что не хотела.

— Вы, кажется, сожалеете о том, что потеряли память, милорд.

Он покачал головой:

— Нет, леди, я жалею лишь о том, что с двумя руками мог бы любить вас лучше.

Щеки ее вспыхнули — румянец, который мог бы посрамить ягоды остролиста.

— Не думаю, что смогла бы вынести любовь лучше, чем была у нас сегодня.

Девлин поднял глаза к потолку и вздохнул. Она не стала рассказывать ему о прошлом. Он не принадлежал к терпеливым людям, но мог подождать еще.

Синклер перекатился на бок, прихватив с собой и ее.

— Я был бы счастлив любить тебя столько, сколько ты захочешь.

«Столько, сколько захочешь»! Понимал ли он сейчас, что предлагал ей. Она уже сейчас готова была молить его о вечной любви.

Слова так и просились на уста. Они заслуживали того, чтобы Джапоника произнесла их, ибо они точно отражали те чувства, что питала она к лорду Синклеру. Ей стоило лишь заглянуть ему в глаза, чтобы увидеть: то, что чувствовала к нему она, воздавалось ей сторицей. Но он не говорил о любви, он говорил лишь о страсти. Она была всего лишь женшина, а даже очень храбрая женщина боится заговорить о своей любви первой.

Джапоника отвернулась, пощекотав ему нос своими кудрями.

— Так ты предлагаешь мне оставаться твоей любовницей, пока это устраивает нас обоих?

Он ответил не сразу.

— Если вам это будет угодно.

— Нет. — Она покачала головой и совершенно честно сказала: — Если у нас с тобой будет и дальше так, как сейчас, я никогда не смогу больше быть ни с одним мужчиной.

На этот раз он несколько раз со свистом вдохнул.

— И кто этот другой мужчина?

— Пока такого нет. И до сегодняшней ночи я думала, что и не будет. Но ты показал мне ту часть моего существа, о существовании которой я не догадывалась. И я тебе за это весьма благодарна.

— Но… разве меня недостаточно?

Она подняла голову. Он с трудом проговорил эти слова, будто они застревали у него в горле.

— Ты для меня — все. И поэтому я не должна прикипать к тебе сердцем. Я решу, что люблю тебя, и тогда… ну, сам понимаешь, что будет тогда. — И она невесело рассмеялась.

Синклер повернул голову так, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

— Это такая ужасная участь?

Вот оно, случилось! Она попала в собственную ловушку!

— Нет, вовсе нет. Но я не должна тебя любить.

— Не должна меня любить? — эхом откликнулся он. — Из-за этого? — Он поднял свою изувеченную руку.

— О нет. — Она потянулась к его руке и поднесла ее к губам для поцелуя. — Это часть тебя и поэтому совершенно не важно, какая у тебя рука или что-то другое.

— Но тогда почему?

— Я не буду твоей любовницей. — Джапоника отвернулась. — Хотела бы я, чтобы ты больше не спрашивал меня об этом. — Она прижалась к нему теснее. — У нас есть эта ночь. Поцелуй меня еще раз и покажи, как ты можешь сделать меня счастливой.

Она ждала, что он поцелует ее и забудет об их разговоре, но Синклер внезапно сделался очень серьезным. Он коснулся ее щеки и убрал с лица упавшую прядь.

— У тебя есть власть взять мое сердце и вынуть его из груди. Я молю тебя быть доброй ко мне, бахия.