– Не совсем. Здесь проживал только господин Грамс. Полковник и госпожа Павлова жили в других - и разных - кварталах.

– Мануфактурщица, - кивнул рабочий.
– Как-то к ней нанимался. Слыхал, будто помешалась она под конец.

– Так вот и мой старик... Лех Осипович. Тоже в уме повредился, - оживилась Матрена.

Репортеры внимательно слушали, и она продолжила.

– Сказал мне никуда дальше первого этажа не ходить. Разговаривал сам с собой, смеялся. Велел еду для гостей готовить и на стол накрывать, будто бы кто его навещал - но ни разу такого не видела. Да и прачка я, не кухарка...

В стороне послышалось улюлюканье и игривый смех.

– Сударыня, постойте! Куда вы спешите? Пойдемте с нами.

– Не пристало такой, как вы, да одной.

Следом показался и источник оживления - молодая женщина в вечернем платье, выглядывающем из-под черного шелкового пальто. Шаловливые голоса не преувеличивали: она, в самом деле, и притягивала взгляды, и едва ли могла называться дамой. Бледная, с тенями усталости под глазами, барышня явно возвращалась с ночного ремесла. Впрочем, для обычной проститутки чересчур дорого одета.

Она тоже присоединилась к зевакам.

– Хороша чертовка!
– заметил господин в бежевом.

– Это Елена Парижская, актриса, - уточнил Бирюлев.

– Какого театра?

– Ммм... "Париж".

– Что за театр такой? Впервые слышу, - мрачный, похоже, имел привычку отрицать совершенно все.

– Недавно открылся. На средства меценатов.

– То бишь, ее кота?
– неприятно засмеялся рабочий.

– Всякое болтают...

– И что, хорошо играет?
– с недоверием спросил мрачный.

– Ну... играет. Во всяком случае, посмотреть есть на что.

– Да, бесспорно!

– И каков же репертуар?
– продолжал мрачный, явно не ценитель прекрасного.

Бирюлев ответил с некоторым сомнением:

– Кажется, я посещал "Даму с камелиями". Но в нынешнее воскресенье премьера. Будут давать "Три сестры".

Мрачный переглянулся с фотографом, совещаясь - стоит ли им упускать культурное событие. Раз уж шли серьезные постановки, то, может, новый театр и впрямь заслужил упоминания в газетной колонке.

– Да вы приходите, не пожалеете, - кокетливо растягивая слова, предложила сама виновница разговора.

– Благодарю за приглашение, сударыня. Если будем свободны, - сухо отвечал мрачный.

Господин в бежевом, наоборот, весьма живо уверил в своем визите.

– Но не желаете ли вы, сударыня, прежде отобедать со мной?
– не стесняясь посторонних, поинтересовался он.

Актриса, смеясь, отказала и принялась расспрашивать о происшествии. Угреватый репортер в очередной раз пересказал всю историю, коря себя за болтливость.

Вскоре даже праздные зеваки, устав ждать новостей, начали разбредаться.

Бирюлев с завистью смотрел на уходящих. Он бы охотно к ним присоединился, однако халтурить на глазах конкурентов не подобало.

Наконец сыскари вышли. Городовые, что прибыли ранее, вошли по их указке в дом и вынесли завернутое в простыню тело Старого Леха. Его принялись укладывать в крытую коляску, чтобы отвезти на осмотр судебного медика.

Полицейские опять не сказали репортерам ни слова, но теперь, с их негласного согласия, стало можно быстро осмотреть дом.

Младший из сыщиков достал платок и высморкался. Никто не обратил на это внимания - кроме того, кому адресовался знак.

***

Стараясь не привлекать к себе лишнего интереса - задача не из простых - дама в вечернем платье направилась к городовым, грузившим тело.

– Ах, отец!
– вскрикнула она вполголоса.

Полицейские, обернувшись, посмотрели на нее.

По щекам Елены Парижской - четверть века назад при крещении ее нарекли Марией - потекли слезы. Прижав руки к груди, она тихо взмолилась:

– Покажите мне его! Я хочу взглянуть на отца!

Оглядев барышню, один из полицейских хмыкнул и скатал часть простыни. За утро он успел выяснить, что покойный Лех Коховский был вдов и наследников после себя не оставил. Однако отчего и не показать, если красивая дама просит?

Елена вздохнула. Тиски, перехватившие грудь, разжались.

– Ох, это не он... Не мой отец. Простите. Я так напугалась! Мне сказали... А я только с дороги...

Многозначительно усмехнувшись, городовые продолжили свое занятие.