— Не… Опростает нутро и пойдет восвояси.

Трофим был прав: посрамленный Вавила встал, потоптался на месте и пошел со двора, позабыв на крыльце свою шапку.

К Платону подсел Павел Валдаев. Заговорили о сельских новостях. Об отрубах. Павел был наслышан, что Наум Латкаев ездил в уездную землеустроительную комиссию, и там ему дали совет: поспешай, мол, с выделом земли, пока остальные селяне молчат. А то придет время, они расшевелятся, и тогда будет труднее Наум написал прошение, чтоб его выделили. И ведет разговоры с управляющим имением — хочет купить пятьдесят десятин графской земли. Пятьдесят да плюс своя… Будет хлопотать, чтобы нарезали ему участок в поле у речки Сарки. Там и хутор поставит…

Платон уже слышал про отруба. Все они говорили, и говорили по-разному. Многие колебались. Хотели выйти из села на отруба и хутора строить там, но опасались, как бы чего не вышло. Село раскалывалось, трещало. Ходили слухи, будто на постройку и обзаведение хозяйством на хуторах можно взять ссуду из крестьянского банка, — до тысячи рублей! — но пока никто такой ссуды не брал, потому что никто не знал, как приступиться к новому делу. Латкаев первым пошел на отруб.

Роман тоже пытался выразить свое мнение по этому поводу, но был пьян, язык у него заплетался, да и мешали разные неприятные мысли, которые лезли в голову, когда он перехватывал взгляды своей жены, — Ульяна, казалось ему, так и буравит глазищами Павла. И Роман пьяно пробормотал себе под нос:

— Ну, погоди… погоди…

А потом не стерпел и поманил ее на крыльцо. Ульяна вышла следом.

— Калерия Чувырина, слышь, дочку родила, — доверительно поделилась она новостью, еще не зная, зачем ее вызвал муж, — думала, дело какое-то есть. — Нынче Павел Валдаев мне сказал…

— Павел?!

И Роман влепил жене оплеуху, да такую, что Ульяна кубарем покатилась с крыльца.

— Карау-ул! — завопила она и кинулась со двора.

Бежит Ульяна куда глаза глядят — в три ручья слезы. За что про что избил Роман? Пьяный-то пьяный, а ей-то какое дело — пьяный ли, трезвый ли, — шею вон как саднит, под глазом, кажется, синяк будет, бок болит… Куда бедной бабе податься? Заскочила к Елисею — поплакаться, да того дома нет, в избе Ефимия с ребенком. Оказалось, уехал Елисей на рыбалку. Фима сказала, где надо искать его.

Шла Ульяна и думала: хоть и новая изба у нее с Романом построена, хоть и не разбился горшок с гречневой кашей, а не видать ей с таким мужем счастья…

Выйдя из Русской дачи, повернула к Суре и вскоре увидела на берегу своего первого мужа. Остановилась под кустом краснотала. Как подойти? Вдруг прогонит? Скажет, уходи, надоедница, с глаз долой… С высокого берега в Суру прыгнуть? Утопиться? Чтоб и Елеську, и Романа потом совесть замучила!.. Вода холодная… Бр-р…

Елисей запалил костерок. От одного до другого берега легла от костра светлая полоса. Много раз бывал он в этом месте и весной, и летом, но все-таки всегда чувствовал по ночам жутковатое волнение. Кругом ни души, лишь едва слышный речной плеск, да изредка зловеще крикнет сова. И сами собой лезут мысли о водяных и русалках. Вон и лошадь тоже вроде бы тревожится — прыгает, позванивает железными путами, храпит, будто и она боится немой темноты. И вдруг — бу-ул-лтых! — плюхнулось что-то тяжелое в воду. Елисей вздрогнул.

— То-ну-у-у! Спа-си-те-еее!

Голос женский и знакомый.

— Дя-ди-инь-ка! Спа-си!

Раздумывать некогда — тонут! — быстро разделся — и в воду на помощь. Ба! — Улька! Вот шалава!.. Схватил ее в охапку. Да ведь тут же неглубоко — воробью по колено! Вытащил бабу на берег.

— Дура чертова!

У той зуб на зуб не попадает — дрожит. И ни слова.

— Раздевайсь и сушись.

Расспрашивать ни о чем не стал. Спустился к реке. Верхний конец одного удилища был опущен к воде. Не иначе как потянула крупная рыба. Начал водить ее вдоль берега, чтобы та изнемогла и не сопротивлялась.

Ульяна сняла с себя мокрое белье, накинула на плечи Елеськин чапан. Куда он запропастился — нет и нет Елисея. Она даже забоялась без него. Подошла к обрыву. Рыбак как раз выудил крупную рыбину.

— Глянь-ка! Соменок попался! Больше батмана весом! Эх, Уля!

— Не кричи громко — услышат.

— Вот так плант…

— Увидят нас с перевоза… Муж у меня.

— Дура ты. Зачем тогда пришла сюда? Зачем на мелком месте топилась?

— Как будто сам не знаешь… Чтобы не прогнал… К тебе ведь шла…

— Гм… Плант…

— В чем будешь уху варить? Посудины ведь нет.

— У меня все есть — и посудина, и выпить к ухе. Возьми в мешке у меня нож, почисть рыбу.

Ульяна пошла чистить соменка, а Елисей устроил над костром перекладину и повесил сушить ее одежду.

Когда уха была готова, они выпили водки. Ульяна сказала, что вот он, Елисей, упрекает, будто она двумужница, а на самом деле у нее ни одного настоящего мужа нет. Роману не нужна — бьет… Разошлась с Елисеем, а сердце ее к нему не остыло. Кабы не ребенок, ушла бы от Романа… Потому что знает, как одиноко Елисею, — ведь все видит она, все слышит, когда и какая баба к нему в избу заходила — и то знает…

Разогревшись от вина и ухи, Ульяна перестала запахиваться в худой чапан, и бывший муж заметил:

— Твои желтые репки, видать, еще крепки.

Она засмеялась.

— Вижу, косишься. Иль соринка в глаз попала? Пересядь ко мне — языком ее выну…

Холодная зорька разбудила под утро. Елисей вспомнил про удочки и пошел к ним. Ульяна взглянула на свою одежду, которая была развешана над костром, — батюшки, да ведь она сгорела, одни паленые лоскутья остались! Подошел Елисей и тоже ахнул.