…Легкий утренний ветерок приятно дует в лицо. Палага снова поймала себя на том, что думает о Павле. Дошла до своего огорода и высыпала на ладонь хорошо созревшую головку мака. Ловко бросила в рот черные семена, оглядела все, что было в огороде, и вернулась ко двору.

На скамейке во дворе сидел только что проснувшийся сын Мишуха, болтал босыми ногами и пел:

— Сынонька, на судной лавке пресные лепешки, еще горячие. Позавтракай. Только сначала умойся, потом помолись, а то ты, как птичка, едва глазенки продрал — сразу петь… А я пойду рожь жать. На Нижнее поле.

— В воскресенье работать грех.

— Бог простит.

Дед Кондрат пришел домой из кузницы, подошел к ведру, висевшему над большой лоханью с ушами, в которые вдевалась палка, чтобы удобнее было выносить эту посудину с помоями во двор. В бадье золотой уткой плавал начищенный до блеска ковш из желтой меди. Хозяин взял его за ручку, словно за шею, набрал из него полный рот воды и тонкой струйкой, как из рукомойника, полил себе на руки.

— Тять, на приступочке туалетное мыло лежит, — сказал Гурьян, сидевший за столом.

— Корова у нас не модница: не станет пить надушенные помои.

«Злится тятька, — подумал Гурьян. — Брови нахмурил… Сейчас ругаться начнет».

Поужинав, Кондрат не спеша закурил трубку и сказал:

— Слыхал я, Гурьян Кондратьич, нынче тебя черти к жене Якшамкина носили. Правда или нет?

Гурьян кивнул.

— Вот что я тебе скажу, приятель: ежели пойдешь к Палаге еще раз, домой носа не кажи — за шиворот возьму и выброшу.

Гурьян улыбнулся про себя и вышел во двор. Ясно, Аксинья нажаловалась отцу. Вчера и ему, Гурьяну, добрый час выговаривала: мол, не успел и дня дома побыть, а уже не сидится на месте. Зачем на Полевой конец потянуло? Зазнобу нашел? Ведь за сорок уже!..

— Эка чушь! — возмутился было Гурьян. — Какая сорока тебе такое настрекотала?

Но Аксинья не унималась. Чушь? Вовсе не чушь! Тут о любом его шаге все знают. Хоть густым конопляником или мышиными норами проползи — все равно увидят. Потому как сотни глаз неотрывно за ним следят. Еще бы не следить! Ведь он — ровно белая ворона в Алове.

Конечно, все это Аксинья говорила со зла. Давно втайне ревновала мужа к Палаге. Еще когда обе в девках были, — ревновала. Потому никогда не водила с ней дружбы. Но есть и правда в словах жены. Надо быть поосмотрительней. Оступись разок — и ему старое припомнят. И придется идти по этапу туда, где Макар телят не пасет, несмотря на царские манифесты…

Выбежал из избы сын Сережка, направился на улицу играть с огольцами. Вслед за ним вышла на крыльцо Аксинья, увидала на приступочке мужа и, кивнув вслед Сережке, сказала:

— Кажется, не к добру у него вырос красный зуб. Все белые, а один передний — красный. Диво-невидаль, да и только.

— Мне даже нравится.

— Улыбку ему портит.

— Ничуть. Ты представь, если бы у всех зубы были красные, то белый Сережкин зуб показался бы уродством.

— Да.

— Значит, это игра природы.

— Божья воля. Его тебе предуказание.

— На что?

— На то, что не делом занимаешься. Все господом созданное хочешь переделать. Вот бог взял да и сынка твоего отметил.

— Да кто тебе такие мысли внушил? Чушь!

— Тебе чего ни скажи — все чушь. У нас тут однажды мудрый старец ночевал. Книжки продает, картинки, поминания, иконки, кресты нательные… До поздней ночи говорил нам… Свекор-батюшка внимал ему, как дитя малое, на тебя жаловался тому ночлежнику.

— А старикашка сказал, будто бес во мне сидит.

— Вот-вот.

— Старикашка тот смылся — и след простыл, а я — твой муж. Меня и слушай.

— Тебя? Да ты ли это? Снаружи тот самый, за которого замуж шла, а душа не та. Ее тебе на стороне подменили. Даже боязно бывает. Пожалей, скажи — ты кто такой теперь?

Снова вечером дождь.

Павел Валдаев вышел на крыльцо своей избы. И долго смотрел в сторону Полевого конца.

Вздохнул. Попалось сердце в капкан. Куда ни дернись — не вырваться на волю из сладко-горьких пут. Точит, точит, как недуг, — любовь. К лекарю с такой хворобой не пойдешь. Одна-единственная врачунья вылечить может — Палага…

И кажется, подсмеивается дальний гром:

— А-а-а… боишься, не идешь…

Выскочить бы под дождь и припуститься к ней, шлепая по теплым лужам, как мальчишка, чтоб брызги во все стороны!.. Но ведь прогонит! Со стыда сгоришь.

Павел вернулся в избу. Сын Колька, вглядываясь в дождливую темноту, закричал:

— Тять! Горит в поле! Да не туда, вон туда глянь.

Павел припал к окну.

— Латкаевы горят.

Жена Настя, облокотясь ему на спину, тоже заглянула в окно.