— Пузо лопнет! — Платон отнял у нее ковш. — Простынешь, в самом деле.

— Солнышко, знать, ныне не взойдет, — вздохнула баба, откидываясь на спину.

— Сама подумай, для чего ему нам казаться? — мрачно сказал Платон. — На нас с тобой любоваться? Ежели бы я светил на евонном месте, немедля повернулся бы к людям спиной, содеял бы полное затмение… — слова его выскальзывали как бы сами собой, точно он нисколько не заботился о том, услышит его жена или нет. Но вдруг подошел к ней и проговорил:

— Как ты думаешь, наступит для нас с тобой когда-нибудь хорошее житье? Слышь, Матреш?

— Чего талдычишь, — поморщилась Матрена. — Слышу… Не знаю. Не береди душу, язык прикуси, пусть отдохнет. К попу лучше ступай, покуда дождь, а то уйдет или уедет из дому…

— Верно… Эй, слуги мои верные, где вашего Платона Тимофеевича чин из девяти овчин?

— Вон на полатях твоя риза… Дождь-то все идет?

— Моросит, да я — не глиняный, не размокну, — отвечал Платон, перебирая лохмотья на полатях. — Вот наша доля: родится ли кто, жениться ли надумает, богу душу отдаст — беги наперво к попу.

— Не забудь, прихвати курицу. В сенях она, под плетюшкой. Кур-то навсего осталось пяток.

Платон надел изношенный на подоле до махров кафтан и, переминаясь с ноги на ногу, уставился покрасневшими от бессонной ночи глазами на бледное, без кровинки, лицо жены; и в его взгляде стыл тревожный, мучительный вопрос:

— Как скажу попу… ну, по какой такой причине хотим сына Андреем наречь?

— Сам покумекай. Сколько их было у нас?

Платон провел ладонью по лбу. Действительно, сколько у них было Андреев? Первого отвезли на погост… дай бог памяти, когда еще дед Варлаам в силе был. Второго… Из трех Андреев ни одного в живых не осталось. Избавил господь малюток от нужды и горя.

— Не жильцы у нас Андреи, — твердо заключила баба, вздохнула и перевернулась на другой бок. — Смотри, не упусти хохлатку, потом не поймаешь.

— Еще бы — кому сладко попадать в поповские щи. Меня, к примеру, возьми, знаю, что несъедобен, однако ж на край света удрал бы, лишь бы не попадаться на поповы очи.

— Иди, иди-иии! — взмолилась жена. — Моченьки нет тебя слушать.

Платон достал из ящика под судной лавкой бутылку водки, сунул в карман, дошел до двери, отворил ее, но тут же вернулся.

— Забыл перекреститься на дорогу…

— Трус всегда причину найдет.

В сенях Платон поймал за ноги курицу, сидевшую под плетюшкой.

— Куд-куда?

— К попу, дурочка!

— Сту-уде-е-ено-ооо, — проскрипела дверь на крыльцо.

— Мок-ро, — жаловались волглые ступеньки лестницы.

«Как бы ловчее пройти к попову дому? — размышлял мужик. — По Старому селу — много любопытных… Кержаевским оврагом — в такую слякоть непременно осклизнешься и отелишься [20] , на себя всю грязь соберешь. Вдоль плетня спуститься, чтоб за него держаться? — руки заняты…» Выбрал сухой переулок между Шитовыми и Нельгиными.

В крапиве постанывали синицы, а с новосельской улицы доносилась ребячья присказка:

Возле церкви Платон снял картуз, перекрестился и с непокрытой головой остановился перед воротами поповской усадьбы.

Навстречу шел попов работник Антон Кольгаев.

— Ты зачем сюда, Платон?

— Горшок у меня развалился…

— Повремени, зол нынче бачка, что твоя собачка. Так перепадет — до морковного заговенья помнить будешь.

— Авось пронесет.

Антон Кольгаев пошел своей дорогой, оставляя зеленые печати следов на молочно-белой от прошедшего дождя лужайке перед поповским домом. Платон вошел во двор; гремя цепями, на него набросилось четыре рычащих пса — растерзали бы, да не достали. Платон резво вбежал на крылечко, потом прошел на кухню, где кухарка Поля в зеленом цветастом сарафане шинковала капусту. Увидела мужика, улыбнулась. На белых, пухлых щеках ее заиграли ямочки.

— Вай, не ко времени пришел.

— Нельзя потом, Полюша. Замолви за меня словечко бачке. До смерти не забуду твою доброту.

— Кого же бог послал?

— Сынка… лишнего. Вот кабы бачка-то нарек его Андреем…

— Других имен, что ли, нет?

— Андреи в нашей избе, слышь, не живут…

— Вон что надумали…

Не успел Платон обвести взглядом поповскую кухню, как из комнат показался отец Иван, — на широкой груди пена седой бороды, глаза строгие. Платон опустился на колени.

— Благослови, бачка!

Отец Иван перекрестил его.