— Знаю уже от дворовых, радость у вас великая. — Лидия Петровна улыбнулась, глядя на просветлевшую лицом экономку.

— Дождались!..

— Где же супруг?

Калерия высунулась в окно:

— Евгра-аф! Зайди-ка сюда. — И повернулась к докторше. — Он вам в ноги хотел поклониться. Столько вы для нас сделали!..

Когда Градова уселась на свое обычное место в тарантасе, кучер Харитон уважительно осведомился:

— Куда прикажете?

— В Митрополье. Бывал там?

— Как не бывать. Вышивки художнику возил.

— Зачем?

— Рисовал он их на бумаге, а наш Лихтер их, энти бумажки, в Ганбург отправлял.

— Выходит, в Германии нет вышивальщиц, равных нашим? — Лидия Петровна довольно засмеялась.

— Вестимо, наши лучше, — в тон ей ответил кучер. — Но-о!

Остановились возле церкви, и Лидия Петровна сказала, что Харитон может возвращаться домой, поскольку у нее тут много дел. Оглядевшись, она постояла с минуту, пока тарантас не скрылся в проулке, и не спеша перешла площадь, свернула на кривую улочку, через которую, крякая, то тут, то там неспешно переходили утки, и дошла по ней до маленькой винной лавчонки. Снова постояла, словно раздумывая, входить или нет. Потом решительно взбежала на крыльцо и резко отворила дверь.

Прилавок винной лавки находился за толстой черной решеткой, в середине которой зияло узкое окошечко. В него могла пролезть четверть водки, но человек протиснуться не мог. За решеткой сидел сухонький, с землистым чахоточным лицом человек; на его левой щеке отчетливо виднелся шрамик, похожий на галочку.

— Здравствуйте, Степаныч. Примете гостью?

— Коли без хвоста, почему ж не принять, — ответил Степаныч. Когда он говорил, галочка на щеке словно взлетала.

— Хвоста, думаю, не было… не могло быть.

— Очень рад. Пора обедать. Сейчас я закрою заведение и потолкуем. — Он закрыл лавку снаружи железной перекладиной и, вернувшись через черный ход, пожал гостье руку.

— Может, отобедаете со мной?

— Откровенно скажу, есть хочу как сто чертей.

Степаныч накрыл стол в задней, потайной комнате, где, как и в самой лавке, нестерпимо воняло спиртом. Этому человеку было лет сорок пять, но выглядел он значительно старше. И поэтому партийная кличка шла к его внешности. Он был из той плеяды закаленных рабочих-революционеров, к которой принадлежал и Степан Халтурин. И тоже немало помотался по острогам и каторгам. Последний его побег, — она это знала, — был прямо из Вятской тюрьмы, куда он был заключен за участие в организации подпольной типографии в Воронеже. Здоровье его было сломлено, — она видела по лицу, что жить ему осталось недолго. Месяц тому он ненадолго уезжал в Москву, где в каком-то из пресненских переулков доживала свой век его престарелая мать, встретил знакомых товарищей, которых знал по ссылке, побывал на одной из явочных квартир Московского комитета партии, откуда привез с собой свежие брошюры, листовки и ворох разных новостей.

— Какой вы молодчина! — Лидия Петровна с интересом перебирала пачку нелегальной литературы, которую он извлек из-под половицы. — Кое-что обязательно надо размножить. Я совсем было отчаялась получить что-либо поподобное. Переписывалась с Крупской. Но она сейчас за границей, и я не знаю, как с ней связаться. Почти все остальные мои знакомые сейчас в ссылке. Да и вы тоже целый год варились в собственном соку.

— Нам с вами предложили вступить в связь с Симбирской группой. Мне дали одну явку в Симбирске. Надо съездить. Думаю, лучше, если вы как-нибудь вырветесь…

— Отлично! Ну, а еще новости?

Он заговорил о Бакинской стачке, о том, что раскольническая тактика меньшинства пагубно отражается на работе Российской социал-демократической рабочей партии в массах. Плеханов нашел себе союзников — либералов. Но большинство, идущее за Лениным, против такого союза, оно видит ведущую силу в революционной борьбе в лице рабочего класса. Большинство считает: надо направлять массы на восстание. И в конце заключил:

— Вы сами видите, крестьяне питают ненависть к помещикам. Они земли хотят! Вот-вот их ненависть выйдет из берегов, ее никакие запруды не удержат…

— Да, так, я часто бываю в селах и знаю, как они настроены. Каждое село — будто бочка с порохом. Поднеси искру — бабахнет! Да еще как!

— Крестьян нужно направить, объяснить… Их враг — не только какой-нибудь Кар или Ваганов, но и весь самодержавный строй. И все беды крестьянские — из-за этого полукрепостнического строя. Ведь многие верят, будто царь-батюшка — он сам по себе, а Кары — сами по себе… Крестьяне — верный союзник рабочего класса. Надо укреплять этот союз. Надо, чтобы рабочий повел за собой крестьянина. Задача, конечно, не из легких.

— Пути правительственной глупости неисповедимы: все чаще высылают в родные села рабочих за участие в забастовках и демонстрациях. Я уже пятерых таких знаю — из разных деревень. Хороший народ, боевой, сознательный.

— Побольше бы нам таких.

— Дорогой Степаныч, я понимаю, вы очень больны, в вашем положении… при такой серьезной болезни… естественно, человек хочет покоя…

— Ах, Лидия Петровна, оставьте! Я понимаю, вы доктор… Но лучше начинайте без предисловий. Годик-другой, надеюсь, я еще проскриплю. Когда из тюрьмы убежал и сюда, в эту глушь, забрался, думал так: болезнь свое берет, жить недолго осталось, но умру не на тюремной койке… Откуда ни возьмись — вы появились. Подумал: как много нас стало, если даже в таком захолустье встречаешь единомышленника. И почувствовал, будто силы прибавилось. Не хочу умирать — и все тут.