– Зван, пригляди за пленником, - распорядился он. Обращаясь к гостям, предложил.
– Идемте в терем.

Боярин принял хазар у себя в светлице, большом, обставленном не по местным традициям помещении, действительно светлом, с застекленными окнами, с узорчатым шелком штор на них. Кресло, в котором он сидел, стояло на возвышении. Савар знал еще по рассказам покойного отца, что такое возвышение в княжеских хоромах называлось столом. По левую руку от боярина, в кресле поменьше, сидела молодая, красивая женщина в дорогой одежде русского покроя, уже не раз виденного хазарами в путешествии по славянским деревням и селищам. Еще две женщины, по возрасту схожие с боярыней, восседали в креслах у окон. Чуть дальше, облокотившись о стену, калачом сложив руки на груди, стоял крепко сбитый, одетый в броню, с мечем на поясе, воинский муж, с ярко-рыжими усами и длинным чубом на лице и голове.

– Исполать, тебе боярин!
– поздоровался Растич с поклоном.

– Здравствовать тебе и всему твоему роду, тархан русов, - поздоровался Савар и вместе с ним дружно поклонились его люди.

– И вам здоровья, добрые люди. С чем пожаловали?

Растич выдвинулся к боярскому столу, на ходу извлекая из-за пазухи свернутую в трубочку бумагу, протягивая ее Монзыреву.

Такое дорогое удовольствие, как бумага, ранее закупалось Боривоем на рынках Киева и Чернигова. На завезенную из Византии бумагу приходилось тратить немалые средства, сам Боривой, отдавая звонкую монету за белые листы рисовой соломы, страдал. Умолял Монзырева прекратить транжирить деньги на баловство, доказывал хозяину, что даже купцы используют в деле письма бересту или восковые дощечки. Не помогало! На выручку жмотистому хозяйственнику пришли боярышни Анна и Людмила. Они объяснили Боривою, что для производства своей бумаги требуются старые рваные тряпки, другая мягкая рухлядь вышедшая из употребления, рассчитали сам процесс производства и дело пошло. Боривой радовался как мальчишка, за дорого сбывая излишки серой бумаги на рынке Курска. С тех самых пор улучшилось качество самой бумаги, а гонцы доносили вести не только на словах, но и на бумажных носителях.

Шесть лет уж минуло с тех пор, как Людмила и Анна, заставили начальников от низового до среднего звена в Монзыревской дружине, выучиться грамоте. Уметь читать и писать, было одно из требований боярина к людям, управлявшим воинскими подразделениями. Не мудрствуя, женщины ввели в обучение грамматику двадцатого века, чего огород городить, когда уже все придумано.

"Здрав будь, боярин Гордей Вестимирович.

Направляю тебе пришлых до нас хазар, во главе с княжичем Саваром. Сей вой, когда-то давно, спас твой вороп, вывел его из под удара печенегов, и был приглашен в гости сотником Горбылем. Несчастье постигло весь род княжича. И такое же несчастье нависло в сё лето над Русью. Княжич обо всем обскажет на словах, передаст на руки захваченного им пленника. Прошу, прими его до себя и приветь, как ты всегда привечаешь друзей. Долг платежом красен.

За сим, прощай боярин.

Писано на заставе деревни Рыбное, сотником Людогором".

Монзырев передал письмо Галине, анализируя скупую информацию из письма, пригляделся к хазарам, не торопился задавать вопросы.

– Спасибо, Растич. Иди, отдыхай, нужен будешь, призову, потолкуем.

Поклонившись, сопровождающий вышел за дверь.

– Присаживайтесь, воины. В ногах правды нет, - жестом указал на длинную лавку покрытую ковром, стоящую у слепой стены.
– Рассказывай княжич, что произошло с твоими родными, и какой помощи ждешь от меня? Знаю, проголодались с дороги, но сначала дело, успеем еще поесть, да вина попить.

Савар несмотря на упреждающий жест боярина, все же встал с лавки, склонил голову в поклоне, прижав руку к груди, только после этого поднял глаза на хозяина.

– Я, шад Савар сын Кофина, приехал к тебе боярин не за помощью, и не в гости. Приехал предложить свои услуги воина. Используй нас четверых, последних оставшихся в живых из рода, когда враг придет на твою землю. Клянусь стать с оружием в руках у твоего плеча и если потребуется, умереть рядом с тобой.

– Добро! Ты говори, говори все, что знаешь про ворагов.

Ненадолго задумавшись, Савар начал свое повествование с того места, когда они четверо вернулись с охоты в поместье. Закончил свой рассказ словами:

– Теперь нас можно назвать только изгоями без рода и племени, но все еще способными на такое чувство как месть.

– Мы можем принять вас в дружину кривичей, с обязательствами защиты и покровительства с нашей стороны, - вопросительно глядя на Савара, подытожил Монзырев.

– Не может быть!
– сорвалась с места Людмила.
– Анатолий Николаевич, этого просто не может быть! Я хорошо помню, что из Ипатьевской летописи известно о первом появлении кипчаков у границ Переяславского княжества.

Людмила, недипломированный учитель истории, напрягла память, и это отразилось на ее красивом лице.

– Год одна тысяча пятьдесят пятый, я же хорошо помню. Тем более, что первоначально половцы заняли районы среднего и нижнего течения Северского Донца, нижнего Дона и Приазовья. Именно там кочевники установили каменные изваяния в честь умерших предков. До появления половцев должно пройти еще не менее семидесяти лет. А воевать русскую землю они начали только с тысяча шестьдесят первого года. Анатолий Николаевич, с нашей историей все это не сходится.

Поднявшись со своего кресла, Монзырев усадил Людмилу на ее место.

– Успокойся, Люда. Лобан!
– громко позвал он, и тут-же, в открывшуюся дверь вбежал приведший в светлицу хазар, воин.
– Давай пленника сюда.

– Слушаюсь батька.

Раньше половца, в светлицу вошел молодой человек, одетый в чистую, чуть выше колен, белоснежную рубаху с широкими рукавами, подпоясанную поясом. По вороту и на концах рукавов, рубаха была расшита цветным орнаментом рун. Порты всунуты внутрь высоких, выше колен, сапог из тонкой, мягкой кожи, стянутых на щиколотках ремешками. Он был безбород, но носил усы, спускавшиеся на подбородок.