Мой желудок взбунтовался. На первом снимке был тот самый маленький мальчик. Но здесь он был одет только в нижнее бельё. Его тело…

Боже. О Боже.

Мальчик был голым. А его тело было сплошь покрыто синяками.

— Посмотри на них, — приказал он.

Я замерла, впиваясь руками в картонную коробку.

— Пожалуйста…

— Смотри.

Я не могла ему отказать. Трясущимися руками я подобрала фотографии и перешла на другие. От второго снимка я подалась вперёд в рвотном позыве.

Он был в грязном белье, связанный. Его спина потеряла свой естественный цвет, остались лишь жёлтые и фиолетовые полосы с отпечатками ремня, снова и снова опускающегося на его кожу. Слёзы обожгли мои глаза.

— Смотри, — произнёс он глухим голосом.

Я посмотрела. Это было слишком. Я не могла отвести взгляд, и это было единственным, что спасало меня от того, чтобы не разразиться слезами. Фотографии демонстрировали жизнь замученного ребёнка запечатлёнными невыносимыми мгновениями. Снимками настолько повреждённого синяками тела, что они пробирались внутрь.

— Кто мог такое сделать? — прошептала я.

— Вот на что я смотрю, прежде чем отправляюсь убивать их, — проговорил он. — Вот что я вижу, когда связываю их и перерезаю им глотки. Всю эту тьму. Она переполняет меня. Она закрадывается в моё зрение. И есть только один способ избавиться от неё: вырезать.

Он оставил меня здесь, в комнате, плачущую над фотографией мальчика, который давным-давно потерял свою чистоту. Он вымыл руки, почистил зубы и забрался в постель.

Мои рыдания стихли. Затруднённое дыхание превратилось в судорожные вздохи, а потом и в медленные вдохи-выдохи. Я убрала коробку подальше и выключила свет.

После чего легла рядом и крепко прижалась к нему. Его руки обвились вокруг меня. Не говоря ни слова, он разложил меня на своей груди, и мы, сплетённые телами, лежали так, обнимая друг друга до тех пор, пока не уснули.

Именно тогда я поняла, что мучила его.

Глава 24.

Кэт.

Утром я проснулась раньше него. Его рука обвивала моё плечо, а губы касались моего лба. Когда я подвинулась, он что-то забормотал, а его губы зашевелились у моей кожи как крылья бабочки.

Будучи ребёнком, я поймала одну в стеклянную банку. Помню, как схватила её и держала в руках. А моя мама отругала меня.

«У неё очень хрупкие крылья, — сказала она. — Задев пальцами, ты погубишь их. И она уже никогда не сможет полететь снова».

Сейчас я чувствовала себя точно так же. Сама того не ведая, я затронула что-то хрупкое, что-то чудовищно израненное. Я не знала, как уберечь его от ещё больших ран.

Я не хотела, чтобы он уходил, однако не знала, смогу ли заставить его остаться.

— Котёнок, — пробормотал он.

— Я здесь, — ответила я тихо.

Утренний свет наполнил комнату серостью, но, когда он распахнул глаза, меня озарило вспышкой сине-зелёного, что всегда кружила там, у поверхности.

— Ты не ушла.

— Твоя рука мне мешала.

Он улыбнулся и перевернулся, сев на край кровати. Лишившись его прикосновений, я почувствовала, как меня пробирает холод.

Мы на самом деле спали вместе? Как любовники, сплетённые, будто две ниточки изношенной верёвки, посреди шёлковых простыней?

Неужели я влюбилась в этого монстра? А был ли он монстром вообще?

Мои глаза перефокусировались на его спину, и я заметила, что он наблюдает за мной. Потянувшись, я нежно коснулась его кожи. Представляя себе ремень. Представляя себе синяки.

«Не трогай крылья бабочки».

— Чего ты хочешь от меня? — осведомился он.

— Что?

— Сегодня. Ты хочешь того же самого?

Я хотела сказать ему правду: что я нуждалась только в… Нём. Я хотела, чтобы он остался со мной, обнимал меня, прижимал и мучил поцелуями, как делал это в первый раз. Боже, я хотела всего этого и даже больше. Но я не могла позволить ему узнать о том, какую власть он имеет надо мной.

Не впервые я задалась вопросом, было ли всё это уловкой. Но тогда я вспоминала фотографии мальчика и проглатывала свои сомнения. Нет, он был реальным. Всё это было реальным. Как и нотки желания, закрадывавшиеся в его речь, когда он говорил со мной.

— Чего ты хочешь? — повторил он устало.

Будто бы подготавливал себя к Сизифову труду (прим. ред.: выражение, означающее тяжёлую, бесконечную и безрезультатную работу и муки (см. миф о Сизифе)): попытаться никого не убить сегодня.