— Да ты только взгляни, Фрэнк! Думаю, тебе понравится.

Эйткин устало отложил карандаш и несколько мгновений смотрел на сияющую физиономию Фенна.

— Таннер сказал мне, что прошлой ночью ты ничего не нашел — Таннер был редактором ночных новостей.

— Я подобрал парочку новостей, Фрэнк, но ничего особенного прошлой ночью не было. Если не считать вот этого.

Редактор выхватил у него листок.

Фенн, засунув руки в карманы, с нетерпением ждал, пока Эйткин просмотрит статью, и тихонько насвистывал. Редактор не отрывался, пока не прочел все, потом на его лице отразилось недоверие.

— Что это за дерьмо? — спросил он.

Ухмылка погасла на лице Фенна.

— Так тебе понравилось или нет?

— Ты что, издеваешься?

Фенн с беспокойным видом склонился над столом редактора и повысил голос:

— Это все правда, Фрэнк. — Он ткнул пальцем в листок — Это действительно случилось со мной прошлой ночью!

— Ну и что? — Эйткин швырнул листок через стол. — Что это доказывает? У девочки был кошмар, она ходила во сне. Ну и что? Большое дело!

— Но она была глухонемой, а заговорила со мной.

— А кому-нибудь еще она сказала что-нибудь? То есть потом, когда ты принес ее в дом священника?

— Нет, но…

— Когда туда пришел врач? Она сказала что-нибудь ему?

— Нет…

— А своим родителям?

Фенн выпрямился.

— Этот коновал провел осмотр, пока священник ходил за родителями. Когда они пришли, девочка снова спала. Врач сказал им, что с ней ничего страшного — небольшая температура, вот и все.

Редактор оперся локтями о стол и с наигранным терпением проговорил:

— Ладно, значит, она тебе что-то сказала. Произнесла три слова, не так ли? Эти три слова были отчетливы или невнятны?

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что если девочка была глухонемой, она не могла знать, как произносятся слова. Они бы были искаженными или вообще непонятными, потому что она никогда раньше их не слышала.

— Они были совершенно отчетливы. Но она не всегда была глухонемой. Священник сказал мне, что она стала такой в четыре года.

— А сколько ей теперь? — Эйткин взглянул на отпечатанный листок. — Одиннадцать? Семь лет — долгий срок, Джерри.

— Но я сам слышал! — настаивал Фенн.

— Было довольно поздно, а ты испытал потрясение. — Редактор с подозрением посмотрел на него. — И, возможно, пропустил стаканчик-два.

— Не настолько, чтобы слышать голоса.

— Да, да, это ты так говоришь.

— Я клянусь!

— Ну, и чего ты от меня хочешь? Что мне делать с этим? — Он потряс листком.

Фенн изобразил удивление.

— Напечатай.

— Убирайся. — Эйткин скомкал лист и швырнул в мусорную корзину.

Репортер открыл рот, чтобы возразить, но Эйткин поднял руку:

— Послушай, Джерри. Чудес не бывает. Ты уже большой, и сам понимаешь. Что мы имеем? Ты утверждаешь, что девочка, пробывшая семь лет глухонемой, заговорила Сказала три слова, парень, три вшивых слова, и больше никто их не слышал. Только ты. Наш великий репортер, известный своим буйным воображением, прославившийся сатирой на заседания местного совета…

— Ах, Фрэнк, это была шутка…

— Шутка? О да, в прошлом было несколько шуточек. Дельтапланерист, любивший прыгать с башни и парить в воздухе голым…

— Я же не знал, что на нем был телесного цвета облегающий костюм. Все выглядело очень правдоподобно…

— Да, и фотография тоже. Полицейским доставило столько радости бегать по окрестностям в ожидании его приземления, когда заметили этого чудака в следующий раз.

— Было легко ошибиться.

— Конечно. Как и в случае с полтергейстом в Кемптауне.

— Боже, я не знал, что у старушки была нервная кошка!

— Потому что не потрудился проверить, Джерри, вот почему. Ясновидец, которого мы наняли, продал историю «Аргусу». И ты не можешь упрекнуть их, что они отправили людей в город проверить шутку — эти наши чертовы конкуренты.

Определенно, репортеры рядом ухмылялись, хотя и не отрывались от своих пишущих машинок.

— И это не все, просто у меня нет времени перечислять. — Эйткин взял свой карандаш и указал куда-то в окно. — А теперь иди и возвращайся, когда придумаешь что-нибудь стоящее. — Он снова склонился над своей правкой, и вид его блестящей лысины почему-то удержал Фенна от возражений.

— Можно мне продолжить это дело?

— Не в рабочее время, — последовал ворчливый ответ.

Ради своих подслушивающих коллег Фенн еще немного потрепал языком, делая вид, что сообщает что-то важное заваленному работой редактору, потом повернулся и хмуро побрел обратно на свое место. Боже, Эйткин не распознает прекрасную статью, если она сама подойдет и плюнет ему в глаза. Девочка заговорила! После семи лет молчания она произнесла три слова! Фенн плюхнулся на стул. Три слова. Но что это значит? Кто была «красивая», которую она увидела? Репортер пожевал губами и невидящим взглядом уставился на пишущую машинку.