– Беги, Мишка, беги! – донеслось до меня.

Паша! Это Паша дрался на лестнице с милиционером! Милиционер уже повалил его на ступени и бил ногами, ногами в черных блестящих сапогах.

– Беги, Мишка, беги!

Я вскочил и побежал. Я оскальзывался, падал и поднимался вновь, но я бежал по лестнице, бежал наверх, бежал в мир за стенами вокзала, в мир, где только-только взошло солнце. Я бежал со всех ног, бежал в одном кроссовке. Я бежал до тех пор, пока свист, крики и вопли не утихли.

Я бежал и бежал по улицам, через перекресток, через площадь. Я был маленьким мальчиком, мальчиком пяти лет от роду, мальчиком в одном кроссовке, мальчиком с разбитым лицом и окровавленными пальцами. Я бежал сквозь толпу, мчался среди всех этих людей. Я плакал. И никто – ни один из всех этих прохожих – не посмотрел на меня.

Наконец я добрался до знакомого мне переулка. Они сейчас только просыпаются. Псы. Малыши сосут молоко. Клякса и Везунчик потягиваются, виляют хвостами. Ушастик напоследок еще раз прижмется к Бабуле, а затем встанет и отряхнется. Может, там будет и Дымок.

Я обошел здание и раздвинул траву. Они будут рады видеть меня. Я останусь тут, со стаей. Тут я буду в безопасности, и эти высокие черные сапоги, эти жестокие руки не настигнут меня.

– Везунчик, – позвал я, – это я.

Я спустился в проем.

Но никто не коснулся носом моей ладони, никто не принюхался к моим карманам в поисках пищи. В подвале никого не было. Я услышал всхлип. «Щенки», – подумал я. Но потом я понял – это плачу я сам, а не щенки.

В подвале было темно и тихо, и только гулко стучало сердце в моей груди.

Стая ушла.

Не знаю, сколько я пролежал там, во тьме. На вокзале всегда царил день, в подвале – ночь.

Я забрался в гнездышко из тряпок, где раньше лежала Мамуся и ее щенки, и закрыл глаза. Я помню холод. Помню боль.

Один раз я встал и отошел в угол. Там меня стошнило.

Но все это больше не имело значения. Не было пуговицы, которая подошла бы к красному пальто, потому что не было больше мамы. Никогда больше не будет красного пальто, потому что не будет мамы. Только бурое липкое пятно на полу.

А без мамы не будет и Мишки.

Что-то теплое коснулось моей щеки. Еще раз. И еще.

Мне снились ангелы, теплые крылья, крылья, которые поднимут меня над землей и унесут прочь, как девочку со спичками.

Я вытянул вперед руки, чтобы ангелы подхватили меня и унесли. Но мои пальцы коснулись густого меха.

Открыв глаза, я прищурился. В проем в стене падал слабый свет. На меня глядели желтовато-янтарные глаза. Я запустил пальцы в дымчатый мех.

– Дымок, – выдохнул я.

Он вылизывал мне щеку и ухо.

А потом вздохнул и улегся рядом со мной. Прежде чем я успел спросить его о том, где вся стая, я уснул.

Что-то теплое и влажное коснулось моего лица. Я оттолкнул его. Оно вновь коснулось меня, теперь уже настойчивее. Я откатился в сторону.

– Оставь меня в покое, – прошептал я, закрывая глаза.

– Гав, – ответили мне.

Я подтянул колени к подбородку и закрыл лицо руками.

– Уходи, оставь меня в покое.

Фырканье. Что-то дернуло меня за ворот свитера.

– Я серьезно! – сказал я. – Уходи!

Меня схватили за ворот и оттащили от моего ложа из тряпок к центру комнаты, залитому светом.

– Эй, – пробормотал я, щурясь на солнце.

От этого у меня заболела щека. Сев, я ощупал голову. Половина лица распухла.

Рядом со мной стоял Дымок. Во рту он держал жирную сосиску. Бросив сосиску на пол, он отошел в сторону.

– Я не хочу есть. – Я отвернулся.

Пес подобрал сосиску и бросил ее мне на колени.

Я посмотрел на Дымка. В его взгляде светилась печаль.

– Ладно. – Стряхнув грязь с сосиски, я отломил кусочек. – Я съем немного, просто чтобы ты успокоился. А потом ты от меня отстанешь.

Я принялся жевать, стараясь как можно меньше тревожить больную сторону лица. Никогда еще я не пробовал чего-то настолько вкусного. Зажмурившись, я наслаждался великолепным ароматом. Я съел еще кусочек, и еще. Потом сосиска закончилась.

– Спасибо, Дымок. – Я открыл глаза.

Но пес уже ушел.