Тото(холодно глядя на него). Интересно, что ты чувствуешь, когда это говоришь?

Больше не взглянув на отца, Тото выходит. Оставшись один, Леон вздыхает.

Леон. Неизбежно, моя вина! Я не достаточно им занимался. Я должен был послужить ему примером. Но, каким примером? (Он опять зовёт, как котят.) Кс-кс-кс… кс-кс-кс… кс-кс-кс! Идите, мои зубастенькие! Идите мои угрызения! Вам есть, что погрызть! Не все сразу, обжоры эдакие, всем хватит! (Болезненно размышляет некоторое время, потом искренне, с рассудительностью.) И, тем не менее, в глубине души я был носителем нравственности! Достаточно почитать, что я написал. Перечитайте «Фигаро», мою хронику… откупорьте, наконец, шампанского бутылку. Я пачками получаю письма… из бретонской глубинки, Конталя, люди мне пишут толпами… «Продолжайте, м'сье! Вы ведёте праведную борьбу! Нужно, чтобы Франция осталась чистой… чтобы Франция осталась Францией!» Порнография, меркантильность, понимаешь, американизм и мрачное падение в пропасть… кто всегда с этим боролся? Одна даже написала… «Продолжайте, сударь, ваше перо разит, как копьё… станьте нашим Эс-Вэ Георгием, попирающим дракона!» Я всегда защищал семью, вот именно, интеграл морали, долг! В каждой строке (десять франков за строчку!), не опасаясь ударов! Имел неприятности с Министерством Абортов, которое выставило мою хронику травмирующей кандидаток на прерывание беременности. Правительство оказало давление на «Фигаро», требуя, чтобы моя компания прекратилась, ибо она пошатнула общественную мораль. Именно это мне, видимо, и стоило Нобелевской премии! (Восклицает.) Впрочем, я отказался бы от неё, как Сартр, но по противоположным причинам! Во всяком случае, если б и принял чек, то ни в коем случае не поехал бы лично в Стокгольм для его получения, отправил бы туда моего издателя. Мало кто из литераторов может так высоко нести голову, чьё прошлое было таким незапятнанным, как моё. Я был героем Сопротивления. Во время оккупации я работал под псевдонимом! Какие же претензии ко мне предъявляются? (Гордо кричит в пустой комнате.) Я требую, чтобы мне ответили! (По понятным причинам никто не отвечает; он усмехается.) Ваше молчание вопиет! Это признание! (Он улыбается с презрением.) Переспал с горничной? Вот моя социальная позиция! Если бы я был любовником какой-нибудь артистки, как все остальные, не сказали бы ничего. Нашли бы такое поведение вполне столичным.

Однако приблизиться к народу, и иначе, чем словом — ух-ля! Не правда ли? Ух-ля! (Ядовито.) Я пишу для консервативной газеты, но в глубине души я человек, скорее, левого толка. Именно это обстоятельство левые мне и не могут простить! Нет больших реакционеров, чем все эти левые!

Входит новая горничная, с блокнотом и ручкой, бойкая деревенская девка, которую можно назвать смазливой.

Новая горничная. Я новая прислуга. Пришла отвязать вам руку, чтобы вы смогли написать вашу статью.

Леон(всё ещё в порыве негодования). Спасибо, дитя моё. Они увидят, из чего я сделан! Всё, как на духу, выскажу!

Новая горничная(отвязывает ему правую руку и протягивает ручку). Вот. Я вам и колпачок отвинчу…

Леон(вдруг смотрит на неё и восклицает от радости). Какое прелестное выражение! Нет, сударыня, свинчивать преждевременно. (Он неловко трясёт затёкшей рукой.) Не знаю, смогу ли я писать сразу. Рука затекла, понятное дело. Не могли бы вы отвязать мне и левую, чтобы я смог потереть ей правую руку?

Новая горничная(твёрдо). Нет. Это запрещено. Мадам приказала отвязать только одну руку.

Леон. Тогда вы, может быть, потрёте её сами, я решительно не в состоянии держать ручку в руке.

Новая горничная(потирая ему руку). С удовольствием. Так?

Леон. Благодарю вас, дитя моё. У вас есть сердце. Такое сейчас встречается крайне редко. Эмансипация отворила женщине дорогу к чувственным проявлениям, но, кажется, затворила её с другой стороны. (Она крепко трёт ему руку, он гримасничает.) Ай! Нужно, чтобы кровь возвратилась, и всё. Лучше просто её подержите, так будет нежнее.

Новая горничная. У меня самой руки ледяные. Я только что шерстяные вещи стирала, а мадам приказывала сделать это в холодной воде.

Леон. И, тем не менее, мне необходимо разогреть руку, иначе я не смогу. На мой труд все живут в этом доме. Нет статьи, и обеда не будет. Они прекрасно знают об этом, стервы, поэтому и отвязывают мне каждое утро орудие труда!

Новая горничная. Что же вы такое наделали, чтобы вас приговорили к столбу?

Леон(пожимая плечами). Ничего. Ровно ничего, чепуху какую-то. Знаете, чем величавей эпоха, тем мелочней суд. Чуть только от линии отклонился, тут же и получил по рукам! У вас, и, правда, дитя моё, руки ледяные! Зато, видимо, сердечко горячее… (С невинным видом.) Между ног-то, конечно, и просить не стоит, но, может, положите её себе под руку? Подмышка — самое тёплое место на теле. В том случае, когда центральную температуру мерить нельзя, градусник подмышку кладут.

Новая горничная(ласково кладя руку академика себе подмышку). С удовольствием, если вам от этого лучше будет. Так?

Леон. Да-да, вот так!

Короткое молчания наводит между ними нечто интимное.

Новая горничная(спрашивает). Ну что? Проходит?

Леон(проникновенно). Сейчас пройдёт. Кровь — любопытная штука. Она отходит, а потом возвращается. Иной раз — разом! Такое ощущение, почти болезненное, но вместе с тем дивное. (Ласково.) Как будто бы муравьи побежали…

Новая горничная(спокойно). Муравьи? Действительно, интересно… только не нужно трогать мне грудь.

Леон(удивлённо). Что? Я двинул пальцем?

Новая горничная. Двинули.

Леон. Это муравьи виноваты. Я даже не отдал себе в этом отчёт. Прошу прощения, сударыня, за недостойное поведение моей несчастной руки.

Новая горничная(в тайне польщённая). Ах, ничего страшного. А вы хорошо говорите.