Я сказал:

— Конечно, ведь все на свете — просто зрители. Кому какая разница? Я много раз говорил. Это моя бородатая шутка.

Он снова облизнул губы, и мне показалось, что сейчас Леви (бог в теле Леви) поцелует меня.

— Я хочу, Макс Шикарски, Макси, чтобы ты стал моим шоураннером. Я хочу, чтобы все это стало по-настоящему смешно.

— Если ты говоришь о стендапах про Афганистан, это моя детская мечта...

— Я говорю о том, что ты должен будешь изменить их сознание. Ты будешь говорить от моего имени, Макс Шикарски. Я предлагаю тебе.

— В какой момент ты достанешь своих долбаных личинок?

Он взял меня за подбородок.

— Ни в какой. Ты должен быть человечен. Очень человечен. Чтобы все они обманывались об тебя.

Какая нарочито неловкая, подумал я, страшная фраза.

— Если бы я хотел сделать тебя своей частью, я сделал бы это легко, вот так, — сказал он небрежно. — Физиологически ты, как и все они, не имеешь никакого значения. Еда или рука, чтобы подавать еду. Но мне нравится кое-что другое. Твой язык.

— Ого, я уверен, эта фраза была завязкой не в одном порноролике.

Он криво улыбнулся.

— А Калева ты поэтому убил? Чтобы до меня добраться?

Сердце на секунду замерло, и я подумал, если ответ да — я убил своего друга. И тогда мне не зря желали смерти в комментариях, утверждая, что я творю дистиллированное зло с помощью вебкамеры и аккаунта на Ютубе.

Тут Леви (не Леви, не Леви, не Леви) оглушительно засмеялся.

— Нет. Мне просто захотелось. Я вытащил его не глядя. Тебя я увидел после. Его глазами.

— Значит, не особенно я был популярен в интернете.

— До того, как вмешался я.

Я посмотрел на пол и увидел светящиеся круги, сходящиеся в точку где-то под столом. Вечно пульсирующая спираль. Что это? Его слюна? Его долбаная сперма? Меня затошнило.

Он спрыгнул со стола, задев меня коленками, движение было едва ли не эротическое.

— Когда я пришел сюда, — сказал он. — Я имею в виду на Землю, из очень далекого места, я сразу понял, эти существа — то, что мне нужно. Слишком умные, чтобы не столкнуться с саморазрушением, и слишком тупые, чтобы остановиться. Я двигался в холоде и нюхал, нюхал, нюхал. Чаще всего я просто...

Он широко раскрыл рот, словно хотел зевнуть, потом со стуком сомкнул зубы.

— Это скучно, — сказал он. — Скучно, скучно, скучно. Мы оба любим повторять слова.

— Леви, — сказал я. — Леви, чувак, я знаю, что ты все еще там!

— Но вы просто прирожденные убийцы, так? Вы рождаетесь в крови и умираете в крови. Мне нравится. Хорошо-хорошо.

У него была, в целом, очень человечная речь. Он впитывал в себя радио, затем телевидение, теперь интернет. Акцент у него был идеальный, выговор лучше, чем у отличника Леви, лучше, чем у долбаного диктора. И оттого еще абсурднее было представлять, что за существо путешествовало в холоде (Космос?).

— Леви, — сказал я. — Долбаный бог предлагает мне работу! Леви, пожалуйста, мы можем посоветоваться? Я, блин, пришел сюда за тобой, я боюсь за тебя. Я боюсь, что ты умер, потому что у тебя внутри были эти слизнезвезды. Ты представляешь, я даже про маму твою не шучу, я так, мать твою, напуган, и я просто хочу убедиться, что ты еще жив, что я когда-нибудь услышу твой голос.

Он смотрел на меня своими желтыми глазами. Взгляд у него был голодный.

— Леви — часть меня, — сказал он. — Леви — это теперь я.

О, нет, Леви — это человек, который боится сибирской язвы в своем пенале. Леви — это человек, который живет в мире, полном роботов и монстров. Леви — это человек, который боится завязать шнурки, ведь они грязные, и поэтому заказывает их булавкой.

Леви — это Леви. Я знал его всю свою жизнь, и я помнил его смеющимся и в слезах.

Я больше ничего не говорил, но в этот момент мне открылась важная истина, которую с помощью палок и камней пытался вбить меня Гершель с самого детства. Иногда можно просто молчать.

Мы были связаны, и я чувствовал, что зову его, не произнося ни слова. Вспомни, подумал я, вспомни что-то очень важное. Что самое важное для тебя — такое и для Леви. Вы же долбаные лучшие друзья навсегда.

Я подумал: лето. Такое зеленое, шестое в моей жизни, и мы сидим на берегу реки, несущей мусор. Я ловлю палкой упаковки от чипсов и слушаю, как Леви плачет. Мне хочется обнять его и успокоить, но Леви выворачивается раз за разом.

— Я умру. Я знаю, они просто не говорят мне, что я скоро умру. Или хуже, я буду чокнутым, я буду больным. Я изменюсь.