Сердце управляет головой. Так сказал Лоуренс. Она никак не предполагала, что ей придется вынести терзания разлуки и неуверенности. И все же, говорила она себе, она все равно поступила бы так же, потому что роман принес ей свободу, а ее жизнь наполнилась новой радостью. Конечно, Энн теперь видела всю иронию ситуации: радость досталась ей лишь благодаря любезной доброте мужа. Она тут была ни при чем. Жизнь такая, какая она есть. И больше сказать нечего.

Наконец Бриан появился, вместе с Морисом. О’Бирн весьма умно выжидал в городе в таком месте, где, как он знал, должен был проходить ее сын. И Морис, завизжав от радости при виде О’Бирна, тут же потащил его к ним домой. Когда они с Энн на несколько мгновений остались наедине, она напомнила:

– Ребенок твой. Я знаю. – (И он улыбнулся.) – Я так мечтала сбежать с тобой. Сбежать в горы, как в старой Ирландии.

– Да, ты могла бы. – Бриан тихо рассмеялся. – Ты бы так и поступила, если бы было можно. Думаю, ты еще более дикое существо, чем я.

– Может, и сбегу, – сказала Энн.

Он нежно погладил ее волосы:

– Тебе лучше здесь.

– Ты любишь меня? – Энн с сомнением посмотрела на Бриана.

– Неужели у тебя такая короткая память? – Он продолжал гладить ее волосы.

– Я теперь становлюсь такой огромной.

– Ты прекрасна! – произнес Бриан с искренним чувством, а потом тихо добавил: – Ты невероятно красива, и ты это знаешь. Невероятно красива!

Они услышали, как в дом входит Уолтер. О’Бирн коснулся губами щеки Энн и вышел из комнаты. Затем в коридоре раздались мужские голоса: Бриан, как положено, поздравлял Уолтера. Муж ответил негромко, но решительно:

– Она теперь останется со своей семьей.

И Энн поняла: больше О’Бирну нельзя будет прийти в их дом.

Ты так прекрасна! Слова, по сути не имевшие особого смысла, наполнили Энн радостью и покоем на много недель вперед.

Когда ребенок родился, вокруг него началась настоящая суета. Особенно Морис не мог удержаться и то и дело прибегал посмотреть на малыша и проверить, будут ли у него зеленые глаза.

– У младенцев глаза часто бывают голубыми, – объяснила ему Энн. – Сначала нельзя понять, какой их настоящий цвет.

Но глаза крохотного мальчика не были зелеными. Они оставались голубыми.

И только какое-то время спустя после его рождения Энн стала замечать неладное.

Если бы лорд-наместник Уэнтуорт весной 1639 года окинул взглядом находившуюся под его попечительством Ирландию, то вполне мог бы почувствовать удовлетворение. И в самом деле, он, без сомнения, сделал все то, что хотел сделать.

Правда, колонии вовсе не были похожи на те упорядоченные протестантские колонии, какими им следовало быть. А те, что предполагалось создать в Голуэе, не были и начаты. А если бы Уэнтуорт зашел в дом какого-нибудь торговца или ремесленника в Дублине или к кому-нибудь из сквайров в округе, то, пожалуй, нашел бы у них оскорбительные памфлеты на себя самого. Но это вообще был век памфлетов. А поскольку Уэнтуорта одинаково ненавидели и католики, и протестанты, ему было на них наплевать. Он вовсе не искал популярности. Его интересовала только добыча денег для короля. И порядок.

– Я верю в обстоятельность, – любил повторять он. – В обстоятельность.

И он определенно доказывал это. В Ирландии его могли ненавидеть, но люди оставались запуганными, и на острове было тихо – тише, чем во многих других владениях короля.

А вот попытки короля Карла запугать шотландцев оказались безуспешными. В соответствии с Ковенантом к северу от их границы никакой папистской церкви быть не могло, и шотландцы крепко за это держались. Карл сначала бесился, потом попытался договориться. Но шотландцы бесстрастно наблюдали за его потугами.

– Он бы рад был принудить нас, только силенок не хватает, – вполне справедливо замечали они.

И крепко стояли на своем. Поэтому к весне 1639 года король Карл решил продемонстрировать силу. Он начал собирать войска и желал найти джентльменов, которые хотели бы их возглавить. Но это оказалось непросто.

В теплый апрельский день возле старой Деревянной набережной люди наблюдали за тем, как с корабля, вставшего на якорь, на лодках перебираются на берег пассажиры. И тут дублинцы заметили нечто удивительное: с потрясающей живостью из лодки на том самом месте, где сорок лет назад его нога впервые ступила на ирландский берег, выскочил доктор Симеон Пинчер. Он, как всегда, был одет в черное. Но теперь на голове доктора Пинчера вместо строгой пуританской шляпы, какую он всегда предпочитал, красовался мягкий головной убор из шерсти, который в будущем назовут тэм-о-шентером, или шотландским беретом. А когда лодочник, надеясь на чаевые, спросил: «Все в порядке, сэр?», доктор ответил бодрым голосом, который, как мог бы поклясться лодочник, принадлежал шотландцу:

– Ай, парень, все нормально.

Доктор Пинчер побывал в Шотландии.

Многие в Тринити-колледже сочли, что доктор Пинчер стал несколько эксцентричен. Но вреда в том никакого не было. Пожилым университетским преподавателям вполне дозволялось быть эксцентричными. Так что, когда доктор прошел через ворота колледжа к своей квартире, вид странного головного убора на его голове вызвал у студентов только улыбки. И если кальвинистский зачинщик, будораживший общину собора Христа в прежние годы, теперь выглядел вполне безобидным, то это всех устраивало.