Он должен был возразить, потому что знал, что говорит во сне, а она плохо спит, — но Моргана притянула его к себе, укладывая на кровать, уговаривая лечь удобнее. Его голова опустилась на её колени — и это неправильно. На нём не было ничего, кроме штанов, — и его рассудок утопал в складках её платья; лопатками он ощущал её голую ногу — но Артур понял, что эта ситуация ничуть не волнует его, когда Моргана снова запустила свои пальцы в его волосы, мягко — почти нежно — бормоча:

— Спи, мой чемпион. — Ласковая улыбка немного проявилась на кончиках её губ и в голосе — Артур открыл глаза, чтобы посмотреть на Моргану. На её лице не было краски — только смесь из пчелиного воска и дроблённых лепестков, которую она использовала на губах, и мелкий порошок на её веках, вокруг глаз. Она чуть-чуть улыбалась ему — и она была красива. Моргана всегда красива, убийственно прекрасна; её розовые губы, бледная кожа и лёгкий, естественный румянец делали её ошеломляющей — но не бросались в глаза.

— Я люблю тебя, — сообщил он — уверенный, что эти три слова означали для них нечто большее. Они не часто произносили их оттого, что признания не всех сортов любви, что между ними, следовало принимать всерьёз. Брат и сестра, друзья, злейшие враги, почти возлюбленные, соратники, партнёры, приятели, союзники. То, что между ними, — слишком сложно; и три слова — излишне много и непомерно мало.

Моргана снова улыбнулась, заколебалась на мгновение, пока в её глазах скользило нечто схожее со страхом и помутнением. Вслед за тем она склонилась, прижимаясь губами к его губам.

Они целовались не впервые — но это не означало, что Артур не ощущал всё, как в первый раз.

Она была осторожна, едва двигала губами — и это почти закончилось прежде, чем он успел запечатлеть поцелуй. Но после он привстал — это вынудило её медлить мгновение, достаточно долго, чтобы набраться смелости, чтобы сильно прижаться губами к его губам, передвинуть руку с его волос к лицу, прижать кончики пальцев к его подбородку. А потом Артур приподнялся на локтях — и если бы он смог бы обратить внимание на что-то, кроме неё, отвлечься, то у него появился бы истинный повод для гордости. Он придвинулся еще ближе и сел, разрывая поцелуй — только для того, чтобы восстановить дыхание. И в этот раз он поцеловал Моргану, положив руки на её талию, пока её пальцы оплетали его шею.

А потом они отстранились. Они всегда отстраняются.

Её глаза были закрыты, дыхание рваное, они соприкасались лбами — и она облизывала губы. Артур смотрел на неё. Моргана улыбалась ему. Это мелочь, всего лишь небольшое движение губ — нежное и отчаянное; он не ожидал от неё слов.

— Мы не можем, Артур.

— Я всё равно люблю тебя, — ответил он, потому что это — правда; и не просто оттого, что Артур думал, что она красивая, или хотел, чтобы она прогнула свою шею, чтобы увидеть, как туго натягиваются её связки. Не потому, что её платье было сильно задрано или ему нравилось, как двигались её бёдра при ходьбе.

Он попросту любил её.

Ему нравилось, что она никогда не смирялась с его недостатками и всегда говорила ему прямо, когда он высокомерен или глуп, или всех вокруг раздражал, задираясь и стараясь уколоть побольнее. Ему нравилось, что она никогда не боялась оскорбить его потому, что он — принц, или ударить его, если он этого заслуживал. Ему нравилось, что она настаивала на участии в заседаниях Совета и высказывала своё мнение (которое, как правило, являлось справедливым). И не позволяла лордам — или даже Утеру — заткнуть себя или выказать меньше уважения, чем остальным.

Ему нравилось, что, когда Моргана злилась, кричала и спорила, она начинала выделять свои слова интонацией — и каждое её движение ярко подчёркивало её эмоции. Ему нравилась её страсть. Ему нравилось, когда она — сладкая и мягкая; и нравилось, когда она — резкая и вспыльчивая. Ему нравилось, когда она настаивала на тренировках с ним; когда отбивала его выпады мечом — почти столь же привлекательно, как когда ей становилось слишком жарко и она избавлялась от кольчуги, а ткань, в которой она оставалась, открывала куда больше, чем позволено даме её положения.

Он любил её — и это сложно. Потому, что они — брат и сестра, которые воевали как никто другой; лучшие друзья, которые рассказывали друг другу всё; любовники, которые не заходили дальше поцелуев… И он знал, как она выглядит, когда пытается не плакать, а она знала, как выглядит он, когда пытается не терять самообладание.

Но ничего из этого не имело значения, потому что Утер хотел женить Артура на какой-то принцессе, которая не любила мечи и не заботилась о политике, которой наплевать на своих слуг и которой никогда не понять, как прекрасен первый вдох холодного воздуха, когда выходишь на прогулку зимой. Утер хотел выдать Моргану за какого-нибудь старого лорда, который ничего о ней не знал и никогда не стал бы о ней заботиться.

— Я знаю, — проговорила она — и Артуру не больно из-за того, что Моргана не произнесла те три слова, потому что он понимал: для неё это страшнее, чем для него.

Они вскоре заснули — и после этого больше не касались друг друга. Спали на безопасном расстоянии: Артур, как обычно, — на спине; Моргана — на своей половине кровати, свернувшись калачиком. И когда Мерлин ворвался утром, он застыл, не зная, что делать.

Он должен был разбудить их, хотя через мгновение он решил, что оставит их и вернётся позже (и расскажет Гвен, где её госпожа, иначе она впадёт в панику, когда пойдёт в комнаты Морганы и не найдёт её там).