Немецкий я еще знал недостаточно хорошо, но немец, как многие европейцы знал английский, и я, когда затруднялся выразить мысль на немецком, пользовался английским.

Когда мы проходили мимо Гостиного двора, Курт попросил зайти с ним в этот огромный магазин, чтобы присмотреть какие-нибудь сувениры для родственников и друзей.

В это время ко мне подошел ничем не примечательный молодой человек и попросил отойти с ним в сторонку. Я извинился перед Куртом, и пошел за молодым человеком. Он подвел меня к окну, где стояли еще двое: по виду, мой ровесник, и товарищ постарше. Тот что постарше, молча уставился на меня оловянным взглядом холодных глаз, изучая и, наверно, оценивая, что я за тип и куда меня отнести по его градации. Потом строго спросил:

– Тебе что нужно от иностранца? Фарцуешь?

И вдруг тот, который по виду был моим ровесником спросил:

– Слушай, это ты что-ли читал в Герценовке со сцены стихи?

– Переводы с английского? Я.

– Федор Алексеич, это свой. На ИнЯзе учится. Он так раздолбал англичан в стихах! Я, говорит, брожу по Лондону, а там сплошная нищета и кругом безрадостная жизнь.

– Это Уильям Блейк. Стихотворение "Лондон". Только это было написано в конце XVIII века.

– Да какая разница? Главное, нос утерли капиталистам.

– Так чего ты с иностранцем ходишь?
– повторил вопрос старший.

– Да он пришел к нам в общежитие, знакомую искал.

– Что за знакомая? Как фамилия?
– оживился старший товарищ.

– Да откуда ж я знаю? Это мне вахтерша сказала, что он какую-то девушку ищет. А я как раз выходил, собирался в Петергоф ехать, а он стоял у общежития и не знал, куда идти. В общежитие дорогу нашел, а обратно заблудился.

Я плел что-то несуразное и чувствовал себя полным идиотом. Я давно заметил, что, попадая в определенный круг людей, ты невольно принимаешь их культуру поведения, иначе тебя не поймут и, в лучшем случае, отвергнут как чужака, в худшем, могут и морду набить: "а ты не умничай". Так что с дураками очень быстро становишься сам дураком. Поэтому, как бы цинично это не звучало, я стараюсь, как говорят ученые люди, "абстрагироваться" от сомнительных сообществ и не связываться с теми, кто далек от моего представления и восприятия жизни, а общаться с теми, кто мне близок по духу и разделяет мои взгляды.

А еще меня пугает всякое сборище людей, будь то футбольные фанаты или толпа на рок-концертах, впрочем, как и мирное собрание, объединенное какой-то общей идеей. Хотя мирной толпа не бывает, она всегда агрессивна.

– Так чего ты с ним ходишь?
– повторил старший.

– Да я хотел показать гостю героический город Ленинград, и потом, я же на ИнЯзе учусь, так что для меня это лишняя языковая практика. Я ему рассказываю, как народ отстоял город Ленина от фашистской оккупации.

– Я ж говорю, наш человек, - обрадовался мой ровесник

– Ладно, продолжай свою экскурсию, - разрешил старший.
– И вот еще что, узнай, к кому приходил твой иностранец.

Я молча пожал плечами, но не преминул заметить:

– Кстати, немец хоть и из ФРГ, но рабочий и социалист.

Рабочий-социалист смиренно ждал меня у стенки, куда придвинулся, чтобы не мешать движению многочисленных покупателей. Увидев меня целого и невредимого, Курт обрадовался, будто не чаял и увидеть меня, но заметив смущение на моем лице, сказал:

– Es ist ihre Sicherheitsdienst? Mach dir keine sorgen. Wir haben auch so ein .

Курт с моей помощью накупил деревянных крашеных ложек, матрешек, маленьких шкатулок, еще какой-то мелочи, потом объявил, что его на Невском проспекте в пивном баре недалеко от метро Маяковская ждут товарищи, и он должен там быть через сорок минут. Время приближалось к обеду, и я было хотел раскланяться с Куртом, но он ни в какую не захотел отпускать меня, уговорив пойти вместе в пивной бар, чтобы познакомить с другими немцами из их туристической группы.

В баре нас шумно встретили два толстых немца. Может быть, они были ненамного больше упитанного, но спортивного Курта, но их пивные животы придавали им тяжеловесную массивность. Я отметил их пунцовый цвет лиц и понял, что это не без основания, потому что стол, за которым они сидели, был заставлен пустыми и полными кружками пива.

Представляя меня, Курт с жаром расточал в мой адрес похвалы. Немцы кивали головами и приговаривали: "Gut, gut". Одного немца звали Пауль, другого Гельмут.

Они заказали пива и сосиски с капустой и зеленым горошком для Курта и для меня. Пить пиво я не любил, но пригубил, чтобы не обижать немцев, зато с удовольствием съел порцию сосисок и пару бутербродов с сыром.

В разговоре немцы все упирали на то, что они рабочие и "Wie ist es bei euch?.. Sozialisten ".

Я тоже улыбался, кивал головой и соглашался: "Gut, gut". Но не верил. Глаза немцев были пьяные и лукавые.

– Wie m"ogen sie Leningrad ?
– из вежливости спросил я немцев.

– Gut, gut, - закивали немцы.

Но неожиданно Гельмут сказал:

– Жаль только, что вы в блокаду уморили голодом целый миллион ни в чем не повинных людей.

– Мы уморили?
– возмутился я.

– Вам нужно было сдать город немецким войскам. Это спасло бы сотни тысяч ваших людей, а вы предпочли сражаться за бесполезный клочок земли, принеся в жертву мирных жителей.

– Ja, ja, - согласился Пауль.