– Ой, неужели обанкротился. Такой прекрасный человек. Это он привез тело Мити из Германии, и он помог мне организовать все здесь. Он был у нас…

Я вскочила с кресла, хватаясь за горло и чувствуя, как начал потихоньку качаться пол под ногами.

– Что значит, был у нас… когда был?

– Ты чего так разнервничалась? Тебе нельзя.

– Когда был, мама? Когдааа? – закричала и стиснула ее плечи руками.

– Перед твоим приездом. Помог вывезти Митеньку. Груз 200 обычно ждут месяцами. Да и вместе с гробом могут не выпустить сразу. Марк Борисович все сделал в самые кратчайшие сроки. И здесь организовал похороны.

– Марк?

– Ну да. Представитель компании, которая спонсировала операцию для Мити и жертвует деньги фонду. Он и в Германию звонил мне, узнавал, как мы с Митей. Особенный человек… и мне кажется, глубоко несчастный. В день похорон привез меня домой. До вечера со мной сидел. Слушал про Митю, чай мне заваривал. Фото со мной смотрел и твои тоже. Очень на них засматривался. Просил показать еще. Я даже твой портрет с выпускного приносила. Не знаю, что я рассказывала. В слезах много болтала, а он слушал, не перебивал.

Пока она говорила, я металась по комнате. Я еще не понимала, что именно происходит внутри меня, но я словно разрывалась на части от каждого ее слова и не понимала ничего из того, что она говорила. Не понимала зачем… не понимала, что именно происходит. Такое впечатление, что я смотрю на какую-то фальшивую картину, под которой прячется еще одна. И я только что содрала первый слой фальшивки, а там оригинал… и остальная краска не сдирается. Я ломаю ногти до крови, а она просто не поддается… но там точно есть другая картинка.

– Господи, как я забыла. Он еще для тебя оставил… Сказал отдать, когда приедешь. Кто ж знал тогда, что тот изверг тебя вышвырнет. А я совсем забыла после похорон, и ты приехала. Я вся в горе своем. Сейчас поищу. Я в комнате у Мити спрятала.

Я плохо ее слышала. Меня слегка пошатывало и хотелось сдавить голову обеими руками, и орать, пока в ней не прояснится и не станет понятно, что именно происходит.

«– Будешь скучать по мне?

– Не знаю.

– Знаешь. Но либо сейчас скажешь правду, либо солжешь.

– Буду скучать по тебе, Рома, буду скучать каждую секунду.

– Ты единственный человек во всей вселенной, чья ложь меня не раздражает и не злит.

– Может быть, потому что ты чувствуешь, что я не лгу».

Мама вернулась с конвертом.

– Вот это дал. Не знаю, что там. Я не открывала.

А я открыла, тут же содрала дрожащими руками конверт, несколько раз уронила сложенную вчетверо бумажку. Пока наконец-то не поднесла к глазам, чувствуя, как немеют кончики пальцев.

«Отпускать очень больно, малышка, отпускать невыносимо. Словно резать себе грудную клетку, вынимать из нее сердце и выбрасывать в окно с последнего этажа небоскреба, отчаянно веря, что у него появятся крылья и оно сможет взлететь в небо. Я не купил тебе Вселенную, страну, город и даже улицу. Зачем? Тебе все это не нужно. Я могу лишь помочь осуществить любую твою мечту в обмен на ту, что осуществить так и не смог. И, да, ты права – нет ни одной причины, по которой один человек любит другого. И я бы сдох от счастья, если бы ты могла меня полюбить. Но я бы никогда не смог тебя заставить… а всего остального мне стало ничтожно мало. Я не умею просить прощения, не умею сожалеть о том, что сделал. Я могу только отпустить.

Ты свободна, Надя».

ЭПИЛОГ

Я не могла успокоиться, я перечитывала его письмо снова и снова, как одержимая, как пересохшая от голода и жажды, потрескавшаяся на куски, я впитывала каждое слово. Потом схватилась за сотовый и, едва попадая дрожащими пальцами по кнопкам, набрала номер, выученный наизусть еще когда писала ему бессчётные смски и звонила, когда было невмоготу пережить разлуку в несколько часов. Сработал автоответчик. Я набрала еще раз, и снова металлический голос сообщал, что абонент недоступен. Тяжело дыша, я смотрела перед собой, с трудом перебарывая приступ слабости и дрожи в кончиках пальцев рук и ног. Нет, мне не нужны были часы на раздумья или какие-то варианты выхода из черного, заросшего терновником лабиринта по имени Роман Огинский. Я вдруг наткнулась на колючую стену из вязкого «ничего», за которым он скрывал очередных своих демонов, но я уже давно его не боялась, и я хотела столкнуться с ними лицом к лицу. Потому что я больше не верила в устроенный для меня спектакль. Повернулась к маме и тихо сказала:

– Мне надо уехать.

– Куда?

– К нему… – ответила, голос дрогнул, и сердце сковырнуло острым концом раскаленного железа.

И никаких больше сомнений, никаких раздумий, никаких колебаний. А от мгновенно разлившейся по телу больной тоски запекло глаза.

– Мне к нему надо… очень надо, – как заведенная срывающимся шепотом, хватая сумочку, забрасывая в нее паспорт и деньги. Мама что-то говорила мне, даже кричала, хватала за руку и умоляла никуда не ехать, но я как обезумела, мне было действительно надо. Так сильно надо, что заболело все тело в истерическом приступе ломки настолько жестокой, что я не могла себя контролировать.