Регин пытается возразить, но одного взгляда достаточно, чтобы пресечь любые возражения. Когда мужчины приближаются, Алиса пытается сопротивляться, но куда ей против двоих вышколенных бывших военных. Это не с калекой вроде него бороться.

– Будет сопротивляться – разрешаю применять силу. Смотрите только, чтобы мордашка не пострадала, – добавляет, поймав на себе взбешенный взгляд пташки, и улыбается ей своей самой очаровательной улыбкой. Она резко отворачивается и больше не сопротивляется.

А Марк ждет. Он знает – его ребята Алису и пальцем не тронут, даже по его приказу. Слишком порядочные. Но он не может уйти, пока они не закончат. Садится на кровать. Ему видно распахнутую душевую кабинку, в которой стоит поникшая и обнаженная пташка. По ее идеальному телу стекает вода, смешанная с мылом и кровью. Еще утром поранилась. Марк видел и Регину приказал обработать. Тот приказ выполнил, но ссадина не зажила еще, кровила. Марк переводит дыхание. И смотрит. В ее потемневших волосах блестит шампунь. Марк скользит взглядом по ее белоснежному, как фарфор, телу, запоминая каждый изгиб, каждую родинку и раскрывшую крылья ласточку на талии. Черная с белым, она как будто повторяет каждое движение, пока пташка докрасна растирает мочалкой кожу и подставляет лицо под упругие струи воды. Минут через десять Регин просит ее выйти, подает ей халат и большое махровое полотенце. Она сразу же закутывается в необъятный халат, как в кокон прячется.

Теперь Марк уходит. Сегодня ему предстоит интересная ночь.

Я сижу на кровати, всматриваясь в резную белоснежную дверь, ожидая, как она откроется и впустит в покои хозяина. Озноб рассыпает по коже мурашки, раскатывает по мышцам ноющую боль. Но странно, что я совсем не чувствую страха. Нет, мне не все равно. Скорее даже любопытно, как Марк себя поведет. Не думаю, что он станет рисковать контрактом ради банальной мужской похоти. Я усмехаюсь, закутываясь плотнее в необъятное пуховое одеяло. С чего-то решила, что я интересую Марка. Наивная. У него таких, как я, – только пальцем помани. Видывала одну такую. Ноги от ушей, грудь пятого размера, и вся аж плавится сексуальной энергетикой. От воспоминаний стало неловко, но избавиться от них не получается.

Это было на вторую неделю нашего совместного проживания. С Марком я встречалась редко, разве что за обедом, ужином или на официальном мероприятии, вроде подписания меню (оказывается, такое тоже делают!) для свадебного фуршета, либо для примерки нарядов или при выборе зала для торжества. Перекидывались ничего не значащими фразами и расходились по своим углам. Как правило, он уезжал едва ли не на рассвете, приезжал вечером и после ужина сразу пропадал в запрещенном для меня западном крыле. А я, согласно канонам проживания в родовом поместье Ямпольских, проводила длинные вечера в своей спальне, пока не набрела на огромнейшую, занимающую почти все восточное крыло библиотеку. Тогда мои вечера окрашивались страстной любовью, отважными приключениями или необыкновенными мирами, расцветающими на страницах книг.

Он опаздывал. Марк Ямпольский, который был до тошноты пунктуален и не упускал ни единой возможности укорить меня за бесконечное «еще секундочку», опаздывал уже на десять минут. Сначала он не спустился к завтраку, хотя по вторникам мы обычно завтракали вдвоем, да еще и ночью куда-то уезжал, а вернулся далеко за полночь. Я промаялась весь вечер – строчки расплывались, смысл сюжета ускользал, и я, забросив чтение, слонялась по страшно пустому дому, не находя себе места от неясной тревоги. А к двум часам Марк вернулся, и не один. Цокот каблуков и звонкий смех звенел в ушах, а злость закипала внутри, не давая уснуть. В итоге утро я встретила, сидя на подоконнике и выводя пальцем узоры на запотевшем стекле.

А когда время стремительно ускользало, просто крича об опоздании, я не выдержала. Где находится спальня Ямпольского, я знала. Как-то в его отсутствие путешествовала по длинным коридорам родового замка (иначе эту серую громадину и не назовешь), изучала унылые виды из больших окон и расположение комнат. Покои сэра Ямпольского располагались на одном этаже с моими, только в запрещенном западном крыле. На весь коридор я обнаружила только две двери и обе запертые на замок.

В то утро спальня Марка была открыта. Не церемонясь, я буквально вломилась в комнату и замерла на пороге. На большой двуспальной кровати лежала обнаженная девушка. Я тихо окликнула ее, извиняясь, но та не отреагировала. Осмотрелась – Марка не было. Осторожно подошла ближе. Кудрявые русые волосы разметались по подушкам, руки были привязаны черной атласной лентой, такой же – завязаны глаза девушки. Ее белую кожу расчерчивали багровые полосы, кое-где наливающиеся синевой. На ступнях – снова следы веревки. И ни намека на дыхание. Стало вдруг страшно. Я склонилась над ней, прислушиваясь к дыханию, как услышала за спиной:

– Хочешь присоединиться?

Я отпрянула и спиной наткнулась на Марка. Взвизгнула и резко обернулась. Девушка позади тихо застонала, пробормотала нечто невнятное. А я застыла, не в силах ни пошевелиться, ни слова сказать.

Марк.

От него пахло иначе. Паром, ментолом и табаком. И ни намека на могильный запах можжевельника – и кто только посоветовал ему эту дрянь?! Темные волосы искрились каплями воды, несколько стекало по вискам на шею с пульсирующей веной. На лице застыла кривая ухмылка, теряющаяся под неживой маской в тон кожи. А в черных, как бездна, глазах, плясали чертики. Я могла голову дать на отсечение, что видела их в его прищуренном взгляде.