— Так посадили под арест князя Петра…

— Поздно посадили! Вон сколько беды от их болтовни приключилось. Я чаю за Лизку Лямкину с дочкой государь спросит.

— Вельяминов, чего-то волком глядит.

— Твой бы терем подпалили, ты бы еще не так глядел.

— Думаешь, знает уже?

— Уж конечно, нашлось кому доложить.

— Да ведь потушили терем!

— Так то стрельцы потушили, когда бунтовщиков от слободы отогнали, а не ты. А уж куда его сестра делась и вовсе никто не ведает.

— Ой, беда-то какая…

Закончив молиться, я встал и направился к стоящим кучкой думцам. Те ни слова не говоря повалились в ноги и уткнулись бородатыми рожами в землю. Стоящий рядом Никита, казалось, был готов кинуться на них с саблей, но сдержался. За спинами бояр выросли стремянные стрельцы во главе с Анисимом и лица их не выражали ничего доброго.

— Встаньте, — коротко велел я.

Бояре стали подниматься, причем одни не чуявшие за собой особой вины сразу же, другие еще бы повалялись, пережидая царский гнев. Дождавшись пока все встанут, я спросил:

— Ну, рассказывайте, что у вас тут приключилось?

— Виноваты кругом, государь, — выступил вперед Черкасский, — не доглядели. Ратники побитого Пронского, как в Москве появились, так стали кричать сукины дети, что иноземцы тебя предали, оттого и замятня приключилась. Одни с дуру на Кукуй напали, других нечистый на стрелецкую слободу понес.

— Иноземная слобода стенами огорожена, — сумрачным голосом заметил я.

— Так ее и не взяли, — вступил в разговор Романов. — Сначала стража отбилась, а потом и мы на помощь подошли.

— А…

— То в городе приключилось, — со вздохом ответил боярин на мой невысказанный вопрос. — На карету их напали. Видать по должникам ездили.

— Девочку нашли?

— Нет, государь, ищем покуда.

— Так зачинщик — Пронский?

— Нет. Он как узнал, что бунт приключился тоже со своими людишками бросился с бунтовщиками биться, да только поздно было уже.

— А кто?

— Ивашка Телятевский, чтобы ни дна ему, ни покрышки!

— Нашли?

— Прости государь, как сквозь землю провалился проклятый.

— Не вили казнить, государь, вели слово молвить, — выступил вперед Лыков.

— Говори, Борис Михайлович.

— Моя то вина, — скорбно вздохнул князь. — Упустил главного супостата.

— Как так?

— На двор его напали тати, — пояснил Черкасский. — Большая драка была! Всех татей посекли, а главарь утек.

— Племяша моего, молодого князя Щербатова, едва до смерти не убили, — снова подал голос Лыков.

— А что это он не в полку был?

— На линию его посылали по службе, — тихо сказал мне Никита, несмотря на горе ничего не забывающий и не упускающий. — Как вернулся, полк уже в походе был.

— Что до твоего терема, Никита Иванович, то его стрельцы отбили и пожечь не дали. А вот где твои домашние укрылись пока не ведаю.

В принципе, если не считать нескольких мелких деталей, обо всем произошедшем я уже знал. Кто-то умело воспользовался паникой возникшей после прибытия беглецов из полка князя Пронского и спровоцировал бунт. Иноземцев в Москве никогда особенно не любили, а уж после Смуты тем более. Так что призыв: — "бей немцев" упал на благодатную почву. Как это обычно бывает в таких случаях, сначала оставшиеся ведать город думцы впали в ступор, но затем пришли в себя и стали действовать. Взявшие на себя руководство Романов с Черкасским подняли оставшихся стрельцов с немногочисленными поместными и разогнали толпы бунтовщиков, после чего занялись сыском. Так что волнения довольно скоро прекратились, но вести о них распространились и едва не привели к печальным последствиям. Впрочем, взяв ситуацию под контроль, бояре тут же уведомили об этом меня и на переговорах с поляками это никак не отразилось. А возвращение в Москву отбитых у врага наших пленных окончательно принесло успокоение в сердца и мысли столичных жителей. Но все же меня не отпускала мысль, что есть во всей этой истории какая-то недоговоренность. Какая именно я еще не знал, но был уверен, что рано или поздно все равно докопаюсь до истины.

— Ладно, не будем людям праздник портить, — вздохнул я, — все же не каждый день такие победы случаются. Пусть порадуются, а мы пока наведаемся тут…

Бояре облегченно вздохнув понятливо закивали и бросились заниматься своими прямыми обязанностями. Затрубили трубы и войска двинулись внутрь города. Сначала кавалерия, затем повезли захваченные у врага пушки, причем рядом с ними шли глашатаи и громко крича, объясняли собравшимся, что это за орудия и при каких обстоятельствах они перешли в наши руки. Мы же с Никитой и Анисимом и небольшой свитой поскакали напрямую в Кукуй. Я больше не мог выдержать томительной неизвестности и хотел увидеть все своими глазами. Где-то в стороне гремели радостные крики, а мы, терзая бока наших коней шпорами, стремительно неслись к цели нашего путешествия.

Завидев нас, часовые тут же открыли ворота и мы, не останавливаясь, промчались до самой лютеранской кирхи. Спрыгнув с коня, я ворвался внутрь и остановился как вкопанный. Посреди молельного зала, распространяя вокруг явственный запах тлена, который ничто не могло перебить, стояли три гроба. На нетвердых ногах я прошел к ним и, стиснув зубы, заглянул внутрь. В ближайшем ко мне, лежало тело Курта Лямке. Говоря по совести, глядя на него я не испытал особых чувств. Еще один солдат павший еще в одном сражении. Наверное, я становлюсь циником, а точнее давно им стал. В среднем покоилась Лизхен, и я задержался рядом чуть дольше. Похоже, над ее лицом хорошо потрудился бальзамировщик, но все равно были видны следы оставленные нападавшими. Постояв минуту, я двинулся дальше и тут мои ноги едва не подкосились. Старый Фриц лежал с таким невероятным спокойствием на лице, что казалось, будто он не умер, а лишь на минуту прилег отдохнуть от множества дел выпавших на его долю. Не в силах стоять, я опустился рядом с гробом и застыл.