Я сошел с ума, увидев чертов осколок. Только увидев ее взгляд на него. Ошалелый. Безумный. Отчаянный взгляд ее глаз цвета лета. Сошел с ума, еще до конца не осознав, что она задумала. Словно он, тот монстр, что взревел внутри, вторя дребезгу стекла, словно он понял раньше меня. Раньше на то самое проклятое мгновение вдруг осознал, что она сделает. На что пойдет. Точнее, на что я отправил ее сам.

Не было времени ни на что. Ни на одну мысль. На чувство вины. Сожаления. Не было времени. Оно застыло. Растворилось в кромешной тьме собственного безумия, растаяло в извергаемом сорвавшимися с места чудищами пламени. Время закончилось в тот миг, когда она взяла в руки этот чертов осколок.

Мне повезло. Я был рядом. А может, я просто не заметил расстояния между нами, пока несся к ней, сшибая на пути двери и столы. В наш с ней Ад, воспроизведенный для нее мной же.

Мне повезло, да. А ей нет. Потому что я готов был сдохнуть сам, но не потерять ее, не позволить ей потеряться для меня. Она сдалась… хотела скрыться. Моя наивная маленькая дурочка, решившая, что смерть способна разлучить нас. Никогда. Мы обручены с ней навечно. Я и есть ее смерть, а она давно стала моей.

Она поймет это сразу же, увидев меня. За такое же мгновение до того, как сделать выбор. Как сорваться, предпринять последнюю попытку если не сбежать самой, то прикончить меня. Плевать. Я даже не испытал боли. Только шока. Нет, не от движения ее руки. И не от закровоточившего пореза… а от того, что вдруг понял — ей на самом деле не избавиться от меня. Как и мне от нее.

Шагнул к ней, и девочка еле слышно вскрикнула, инстинктивно отступая назад. А мне захотелось заткнуть ей рот ладонью, чтобы не отвлекала, не мешала рассмотреть себя, проверить на наличие ран. Такая хрупкая, моя смертоносная девочка из сказки… что, если она успела навредить себе? Тогда я убью ее сам в наказание. Впрочем, я накажу эту дрянь в любом случае. Просто за то, что допустила мысль, за то, что захотела отобрать самое ценное, что у меня есть.

И резким движением руки притянуть ее к себе, захлебываясь в зеленой заводи ее взгляда. Тигр говорил про меня сокамерникам, что я псих. Псих, потому что неспособен на эмпатию. А я смотрел в ее огромные колдовские глаза и понимал, что оно все там. Вот в этих болотах все затоплено. Ею же. Человечность моя. Боль. Способность сопереживать. В ней все это. И без нее ничего не имеет смысла. Без нее я сам себе не нужен.

— Больше никогда, — и я на самом деле понятия не имею, чьи это слова: мои или того самого психа, который сейчас изнутри рвется, чтобы разодрать ее на части, — больше никогда не смей трогать "МОЕ".

Последние слова громким рыком ей в лицо, наслаждаясь испугом, волной захлестнувшим ведьминскую заводь.

— Ты… ты принадлежишь мне, — срывая с ее плеч долбаное платье и непроизвольно скалясь, когда она снова закричала, пытаясь отступить назад. Я не знаю, что ты видишь сейчас в моих глазах, Ассоль… но то, что я вижу в отражении твоих, это не мое. Это твое. И оно всегда было твоим. Только спало непробудным сном, пока ты его не разбудила. Самым диким, самым беспощадным образом. И теперь оно будет к тебе таким же безжалостным.

— И больше никогда, — как заведенный… зная, что поймет продолжение, видя, что понимает, потому что вдруг начинает отчаянно сопротивляться. Потому что на лице ее ужас отпечатался, застыл, словно она смотрит на самого настоящего монстра.

Впрочем, для нее сейчас я таким и был. Перехватил ее руки и к себе дернул так, чтобы грудью о мою грудь ударилась, и на губы ее набросился. Не слыша ни одного крика, не разбирая проклятий, а они были. Должны были быть, иначе эта дрянь была еще большей сукой, еще большим чудовищем, чем я.

Пожирал ее. Так мне казалось. Выжигал на ее губах собственную ненависть, чтобы потом их сводило от боли, захлебывался горячим дыханием, кусая ее язык, позволяя голоду взять верх над собой. Без жалости выпустил контроль, вжимая ее в себя все сильнее, не боясь сломать, раскрошить кости. Желая сделать это с ней. Раздробить ее внутри себя. Стискивал ладонью длинные темные локоны, висевшие мокрыми прядями вокруг лица, впивался пальцами в затылок и сатанел от этого единения. И снова отцепить сучку от себя, чтобы гребаные секунды алчно втягивать в себя ее голод. Точнее, мой. Тот, что только что в нее вливал.

— Испорченная шлюха. Ты просто испорченная шлюха, Ассоль.

Обычная нимфоманка, которая течет от любого мужика, если он знает, что и как делать. А понимание этого одновременно вызывает ярость и отвращение… и дикое, неистовое возбуждение.

К себе ее снова, разворачивая спиной, чтобы на хрен разорвать чертово платье и накрыть ладонями грудь. Сжимать сильнее, потираясь вздыбленным осатаневшим членом о ее спину, чувствуя, как по телу судороги проходят от этого трения.

— Когда-нибудь я напишу это на тебе. Слышишь? Чтобы все знали… чтобы ни одна тварь и никогда.

И резко наклонить вперед, так, что она инстинктивно руки выставила, чтобы не упасть, и уперлась ими в пол. Лихорадочно сдирать с нее трусики, едва не взвыв от вида обнаженных округлых ягодиц.

— Мокрая. Грязная. Дьявол, какая же ты грязная сука, девочка, — расстегивая молнию на брюках, чтобы через секунду закрыть глаза под ее вскрик, когда вошел одним толчком. Когда у самого все внутри сжалось в огромный пульсирующий комок, готовый взорваться от первых толчков. Плевать. Я не планировал доставлять ей удовольствие. Я хотел доказать, что она все еще в моей власти. Доказать себе, что могу сделать с ней что угодно… и ей, что могу иметь ее проклятое тело точно так же, как они когда-то имели мое.