Шрифт:
Я сидел пять минут с телефоном возле уха. Звонок был платный. По крайней мере, платить по счету придется Дебре.
– Я вернулась, – сказала Сара. – Продолжай.
– Ну, я и говорю, что уже пообещал Дебре провести Благодарение с ней…
– Мне ты тоже обещал, – сказала Сара.
– Да?
– Ну, ты, правда, был пьян. Ты сказал, что, как любой другой американец, не любишь отмечать праздники в одиночестве. Ты поцеловал меня и спросил, не сможем ли мы провести Благодарение вместе.
– Прости меня, я не помню…
– Ничего. Не клади трубку… тут еще один клиент…
Я отложил телефон, вышел и налил себе выпить. Возвращаясь в спальню, я заметил в зеркале свой отвислый живот. Уродливо, непристойно. И почему только бабы меня терпят?
Одной рукой я прижимал к уху трубку, а другой пил вино. Сара вернулась.
– Хорошо. Давай дальше.
– Ладно, получилось вот так. Эта танцовщица мне как-то вечером позвонила. Только она вообще-то не танцовщица, она официантка. Она сказала, что вылетает в Л. А. провести со мной День благодарения. У нее был такой счастливый голос.
– Надо было ей сказать, что ты уже пообещал.
– Я не сказал…
– Кишка тонка.
– У Айрис такое славное тело…
– В жизни есть и другие вещи, кроме славных тел.
– Как бы то ни было, теперь мне предстоит сказать Дебре, что я не смогу провести Благодарение с ней, а я не знаю как.
– Ты сейчас где?
– В постели у Дебры.
– А Дебра где?
– На работе. – Я не сдержался и всхлипнул.
– Ты толстожопый плакса и больше никто.
– Я знаю. Но я должен ей сказать. Я с ума сойду.
– Сам вляпался. Теперь сам и вылезай.
– Я думал, ты мне поможешь, я думал, ты, может, подскажешь, что делать.
– Ты хочешь, чтобы я тебе пеленки меняла? Хочешь, чтобы я ей за тебя позвонила?
– Нет, все в порядке. Я взрослый мужик. Я сам ей позвоню. Я позвоню ей сейчас же. Я скажу ей всю правду. Я покончу со всей этой ебаторией!
– Это хорошо. Дашь мне знать, как все пройдет.
– Это все мое детство виновато, понимаешь. Я никогда не знал, что такое любовь…
– Перезвони мне попозже. Сара повесила трубку.
Я налил себе еще вина. Я не понимал, что стряслось с моей жизнью. Я утратил изощренность, утратил свою суетную светскость, утратил жесткую защитную скорлупу. От чужих проблем потерял чувство юмора. Мне хотелось все это обратно. Пусть все ко мне приходит легко. Но почему-то я знал, что ни шиша не вернется, по крайней мере – сразу. Я и дальше обречен на муки совести и беззащитность.
Я пытался убедить себя, что муки совести – просто своего рода заболевание. Что именно люди без совести добиваются в жизни прогресса. Люди, способные лгать, обманывать, люди, всегда знающие, как срезать угол. Кортес. Он-то хуем груши не околачивал. И Винс Ломбарди [23] – тоже. Но сколько бы я об этом ни думал, мне по-прежнему было плохо. Я решил, что с меня довольно. Готов. Кабинка исповедника. Снова стану католиком. Начать, покончить с этим, как отрубить, а потом ждать прощения. Я вылакал вино и набрал рабочий номер Дебры.
23
Эрнандо Кортес (1485–1547) – испанский конкистадор. Винсент Томас Ломбарди (1913–1970) – американский футбольный тренер
Ответила Тесси.
– Привет, детка! Это Хэнк! Ну, как оно у тебя?
– Все прекрасно, Хэнк. Как сам поживаешь?
– Все хорошо. Слушай, ты на меня не злишься, а?
– Нет, Хэнк. Это и впрямь было немного фу, хахаха, но весело. В любом случае, это наш секрет.
– Спасибо. Знаешь, я правда не…
– Знаю.
– Ладно, послушай, я хотел поговорить с Деброй. Она там?
– Нет, она в суде, ведет запись.
– Когда вернется?
– Она обычно в контору не возвращается после того, как в суд уходит. Если вернется, что-нибудь передать?
– Нет, Тесси, спасибо.
Ну все, пиздец. Я даже исправить ничего не могу. Исповедальная Обстипация. Кранты Коммуникации. Враги в Высших Сферах.
Я выпил еще вина. Я совсем был готов очистить воздух от себя – и гори оно все огнем. Теперь же надо сидеть и ждать. Мне становилось все хуже. Депрессия, самоубийство часто оказывались результатом неправильной диеты. Но я-то кушаю хорошо. Я вспоминал былые дни, когда жил на одном шоколадном батончике в день, рассылая написанные печатными буквами рассказы в «Атлантик Мансли» и «Харперз». Я тогда думал только о еде. Если тело не ело, ум тоже голодал. Но в последнее время я для разнообразия питался чертовски хорошо – и пил дьявольски хорошее вино. Значит, все, о чем я думаю, – вероятно, правда. Все воображают себя особенными, привилегированными, исключительными. Даже уродливая старая перечница, поливающая на крылечке герань. Я-то воображал себя особенным потому, что ушел от станка в 50 лет и стал поэтом. Охуеть не встать. Потому и ссал на всех, как те боссы и управляющие ссали на меня, когда я был беспомощен. Все вернулось на круги своя. Я – пьяный, испорченный, гнилой мудак с очень незначительной крошечной известностью.
Мой анализ раны не залечил.
Зазвонил телефон. Сара.
– Ты же сказал, что позвонишь. Как прошло?
– Ее не было.
– Не было?
– Она в суде.
– Что будешь делать?
– Подожду. А потом скажу ей.
– Правильно.
– Не следовало мне все это говно на тебя вываливать.
– Да ничего.
– Я хочу снова тебя увидеть.
– Когда? После танцовщицы?
– Ну… да.
– Спасибо, не стоит.
– Я тебе позвоню…
– Ладно. Я тебе заранее отстираю пеленки.