Я, к его очевидному неудовольствию, сердито стряхнул его руку со своего плеча и молча застыл на причале, точно громом пришибленный, перестав обращать внимание на шумную толпу, следовавшую за королевской свитой. В течение всего нескольких минут я получил дворянский титул и известие о том, что Марджори навеки утеряна для меня…

«Mon Dieu!»— как сказал бы де Кьюзак. Приходилось ли когда-нибудь еще кому-либо до такой степени становиться игрушкой в руках шаловливой судьбы?

Марджори — жена другого! Как ни удивительно, но, несмотря на обстоятельства, сопутствовавшие нашему разрыву, мне никогда в голову не приходило, что такое может случиться. Я никогда не думал о том времени, когда, по выражению сэра Джаспера, я снова начну планомерную осаду ее крепости; но крепость вдруг оказывается уже захваченной, и мне ничего не остается, как только покорно смириться с этим фактом.

Я молча стоял в каком-то тупом оцепенении, из которого меня вывел резкий толчок в спину, и чей-то голос произнес:

— Эй, недомерок, прочь с дороги: дай пройти!

Я обернулся и увидел себя в окружении компании молодых повес — задиристых юнцов, разодетых в яркие наряды, напомаженных и нарумяненных, в шляпах с лентами, перьями и прочей мишурой. Тот, кто обращался ко мне, похоже, был у них вожаком; он задрал вверх подбородок с видом крайнего презрения и небрежным жестом отстранил меня, словно представлял собой важную персону, а я был последним нищим. Щуплые, свисающие вниз усики у него под носом выглядели так же нелепо на розовощеком мальчишеском лице, как и клочок редких светлых волос под нижней губой, и по всему было видно, что за последнее время он вел далеко не тот образ жизни, который превращает юношу в мужчину.

— Ты что, не слышишь меня, невежа? — процедил он сквозь зубы, поскольку я не обращал на него никакого внимания, так как места вокруг вполне хватало, чтобы пройти.

Я был настолько огорчен, настолько озабочен и взволнован всем происшедшим после того, как покинул барк, что даже не заметил его угрожающего тона, и он, посчитав меня трусом и желая покрасоваться перед товарищами, ударил меня по лицу маленьким прутиком, который держал в руке. Я могу вытерпеть многое и довольно спокойно отношусь ко всяким синякам и царапинам, но удар по лицу — это, пожалуй, единственное, что мгновенно выводит меня из себя, а в ту пору, Бог свидетель, мне не много надо было, чтобы утратить контроль над собой. В одно мгновение я очутился перед обидчиком и зажал его бородку между большим и указательным пальцами; когда я его оставил, на месте бородки красовалась лишь розовая ссадина, быстро набухавшая кровью.

С яростным воплем боли и гнева юнец набросился на меня, но я спокойно отступил в сторону и очень медленно принялся засучивать рукава от запястья до локтей, не спуская глаз с лица молодого хулигана. Его взгляд упал на мое предплечье, и я мрачно усмехнулся, поняв, что мужество окончательно покинуло его. Я не сказал ни слова, но оставил юного задиру и его друзей размышлять над преподанным уроком, а сам отправился в судовую контору, чувствуя себя немного спокойнее после этого небольшого инцидента. Закончив дела в конторе, я возвратился на «Санта-Марию» и был встречен громкими нареканиями сэра Джаспера, потому что я совсем забыл о его помаде, да и не удивительно, принимая во внимание события, приключившиеся со мной на берегу.

— Из всех бестолковых посыльных, Джереми, — сказал он, — ты самый бестолковый!

— Сэр Джереми, если вас не затруднит, — возразил я.

— Что такое? — воскликнул тот в крайнем замешательстве.

Тут я рассказал ему о моей встрече с королевой и о том, чем она завершилась.

— Клянусь собственной головой, — проговорил бывший придворный кавалер, — и подумать только, что я упустил такой шанс! Мы заметили какую-то суматоху на берегу и видели барку, прошедшую на веслах вверх по течению, но, чтобы ты встретился с королевой, — этого нам и в голову не могло прийти. Да еще чтобы она с ходу посвятила тебя в рыцари! Господи Боже мой! Я в жизни не слыхивал ничего подобного, хотя, как я частенько говорил тебе, Ее Величество страшно любит приключения такого рода. Сэр Джереми! Ну что ж, это подходящий финал для всех наших отчаянных передряг; однако ты, несмотря ни на что, выглядишь так же мрачно и уныло, как наши пленные «доны». В чем дело?

Когда я рассказал о госпоже Марджори и о том, как она оказалась навеки потерянной для меня, друзья удивились еще сильнее и стали проявлять ко мне сочувствие, принявшись наперебой болтать на разные темы, лишь бы отвлечь меня от тяжких мыслей; но у меня не было ни малейшего желания выслушивать шутки сэра Джаспера или далеко идущие планы Саймона, и я погрузился в пучину печальных размышлений о несбыточном и о моей несчастной судьбе. Сидя в углу, обхватив ладонями голову, я вдруг почувствовал прикосновение к моему плечу и, подняв глаза, увидел перед собой добродушную физиономию Саймона.

— Джереми, приятель, — сказал он, — я знаю, что мои слова вряд ли смогут тебя утешить, но, видишь ли, кроме женщин на свете существует еще множество вещей, ради которых стоит жить и сражаться. Ты вернул себе титул, и ты уже не безродный бродяга, но шотландский дворянин! К тому же, приятель, у тебя еще остались друзья; так что выше голову, старый товарищ!

— Спасибо тебе, Саймон, — ответил я. — Ты настоящий друг, и я тебе обещаю, что скоро приду в себя, но сейчас оставь меня одного! Я сумею трезво взглянуть правде в глаза и справиться со всем этим!

Целый час я сидел молча, размышляя над странными поворотами моей судьбы, и приветливые слова Саймона во многом утешили меня, да еще мысль о том, что не берегу Файфа вновь появился дворянин, носящий имя Клефан, и, хотя мой добрый отец ни во что не ставил подобного рода предрассудки, я тем не менее, сколько себя помню, мечтал заслужить рыцарские шпоры и стать сэром Джереми подобно тому, как мой дед был сэром Роджером; правда, я до сих пор не признавался в этом никому, за исключением одного человека, и человеком этим был не Саймон, хотя он, возможно, и догадывался обо всем.