Она старалась не судить их, говорила себе, что сама, наверное, будь она на их месте, вела бы себя так же по отношению к более удачливому и обеспеченному соседу, но обида с годами копилась. Что такого она сделала? Просто работала и ничего ни у кого не просила. Неужели это такое большое преступление, за которое надо карать презрением?

Как обычно, ответов на свои вопросы она не находила и мысленно отстранялась, прогоняла неприятные картины, занимая себя работой, которой у нее всегда было в избытке.

День уже близился к вечеру и можно было бы отдохнуть, но она решила продолжить уборку урожая. Тем более, что неожиданно холодало, а это значит, что скоро, видимо, зарядят дожди и, значит, надо было спешить. Она сделала несколько подкопов и запустила руки в землю. Холод потек по коже. Это было плохим знаком, значит, холода уже не за горами. Она рыла картошку и корила себя за то, что упустила столько времени, не заметила, как небо затягивается плотной хмарью, которая принесет много нудных и затяжных дождей.

Боковым зрением она увидела Ивана с лопатой на плече, шедшего к ее полю.

– Ты тоже заметила? – спросил он, подходя.

– Что?

– Да холод этот.

– Да, – сказала она, не переставая доставать плоды из земли. – Ругаю вот себя почем зря. Хожу себе, беседы веду, будто тепло еще будет. А где оно будет-то, тепло это?

– И не говори. Ну давай вместе копать, пока не стемнело. Где у тебя еще гурток?

– Во дворе. Там увидишь.

– Найду.

Лиона, несмотря на холод и тяжелое настроение, почувствовала тепло в груди. Не то от того, что она слишком быстро шевелила руками, не то от того, что коснулось ее теплое участие другого человека, так необходимое ей в этот мрачный и холодный день.

– И не смей больше приходить так поздно, – прокричала Максу вдогонку Лера. – Ишь взял моду по ночам…

Он убегал из дома стремительно, не слушая мать. Громко хлопнула дверь и ее голос затих. Макс вздохнул с облегчением. Была бы его воля, он вообще бы никогда больше не вернулся в эту халупу с ее вечным запахом печной гари и крыс, плодящихся в подвале. Хотя по меркам отдельных его друзей, которые жили еще в более худших условиях, его жизнь, наверное, казалась им сносной. По крайней мере, мать находила чем накормить их и еда до последнего времени была в доме, хотя и не вдоволь. Отцу перепадала иногда работа и они кое-как перебивались. В общем, жизнь теплилась в их домишке.

Впрочем, Макс не особенно-то ценил то, что имелось у него. Ему было этого мало, слишком мало. Его душа постоянно пребывала в какой-то смуте, что-то там внутри него звало его неведомо куда, туда, где жизнь была устроена как-то иначе, не так безрадостно и тоскливо, как здесь. Он не знал, откуда в нем появились эти мысли об ином существовании, кто их посеял, но он точно был уверен, что нигде не живут так плохо, как в Долгово. И ему думалось, что вот если бы вырваться отсюда, как-то ускользнуть, исчезнуть из этого гнилого и поганого места, то началась бы у него совсем иная жизнь с другими возможностями, а главное, с другим настроением.

Но беда заключалась в том, что вырваться отсюда было никак нельзя. После того, как его дружка, драчуна и забияку Стаса, почти что на его глазах схватила охрана на стене, это стало особенно ясно. Иногда он жалел, что остался тогда там, в сырой и холодной траве, а не пошел со Стасом: уж лучше сгинуть где-то в каземате, чем тащить ноги каждый день в родной дом с его крысами и вопросами матери, что да как. Правда, Макс не был уверен, что Стаса держат в каземате или какой-нибудь железной клетке среди диких зверей (с них станется!), а не прибили просто там на месте. Да и никто не мог этого знать наверняка, все только гадали и судачили, не имея возможности понять, как там было на самом деле. Но все равно, думал Макс, если прибили, так даже еще и лучше: разом долой все проблемы с этой мучительной жизнью. И в такие минуты он особенно остро жалел, что не разделил он со Стасом его участь.

Для всей их ватаги, в которую входили они со Стасом, его потеря стала каким-то мучительным откровением, которое толкало их к действиям, смысл которых понять они еще пока не могли. Все свое время они проводили, сбившись в стаю где-нибудь на задах за горами мусора, разжигая костры из грязных коробок, валявшихся повсюду. Они понимали, что должны что-то предпринять и изменить свою жизнь, уж коль их заперли здесь. Прозябать в ветхих халупах и перебиваться крохами, как их матери и отцы, у кого они, конечно, были, они не хотели. Представить себя такими же жалкими неудачниками они не могли, уж лучше тогда смерть. Что-то они должны сделать и вырваться из этого болота, почувствовать себя людьми. Но что именно им следовало сделать, они не знали. Но наверняка она знали только одно, что не станут больше мириться с тем существованием, что было у них прежде.

День за днем они собирались в своем насиженном местечке и ломали голову над будущим планом своей жизни.

– Может, все-таки проверить хорошенько, нет ли проломов каких в этой стене, – сказал в один из дней Мишаня, толстый увалень с железной хваткой могучих рук.

– Да откуда они там? Сам-то подумай, – отмахнулся Гарик, худосочный паренек с торчащими из-под кепки ушами.

– Думаешь, ты один такой умный, – поддержал его румяный весельчак Ник. – Много нашлось бы охочих до такой дырочки.