Лишь Пинелло-Лючиани был мрачнее тучи. Он резко поднялся, сбросил карты и вышел.

— У мессира Андреа плохо с финансами? — поинтересовался Джустиниани.

— Нет, у мессира Андреа плохо с завистью, — насмешливо обронила из-за спины Гизеллы Поланти тощая баронесса Леркари.

Поняв, что она видит причину раздражения Пинелло-Лючиани не в проигрыше, но в зависти его странному везению, Винченцо вздохнул и уныло спросил:

— Мессир Гвидо тоже был удачлив в игре, не правда ли?

Её светлость расплылась в ликующей улыбке и кивнула.

— О, да, но ему всегда приходила «королевская масть», «роял-флэш», причём пиковая. Тузового каре я у него не припомню.

Джустиниани печально вздохнул. Душа его отяжелела. Он не понял, отчего старуха так откровенно радовалась, и дал себе слово больше никогда не садиться за карточный стол, тем более что не был азартен и быстро уставал от игры.

Винченцо отказался было от выигрыша, но герцогиня расхохоталась: «Берите, Джустиниани, не смешите, вы не разбогатеете, мы не обеднеем…»

Он взял деньги, дав себе слово отдать их на благолепие храма Сан-Лоренцо.

— А почему господин Пинелло-Лючиани не верит в бессмертие своей души? — услышал Джустиниани.

Этот странный вопрос неожиданно задал ему и стоявшему с ним рядом Вирджилио Массерано Элизео ди Чиньоло.

— В бессмертие души обычно не верят люди определённого типа, — задумчиво обронил Джустиниани.

— Какого? — жадно спросил племянник маркиза.

— Не имеющие души, дорогой Элизео.

На сердце Джустиниани было сумрачно, он удалился от всех, уединившись на внутренней террасе палаццо.

— Ну, теперь-то вы убедились? — донёсся голос из бокового входа, закрытого от него побегами плюща. — Это все-таки он.

— Что с того? Мы так и предполагали, но если ни у подонков, ни у Убальдини ничего не получилось, что прикажешь делать?

Винченцо узнал голос, он принадлежал Пинелло-Лючиани.

— Я вам сразу сказал, что затея бессмысленна — погибни он, сундучок-то ещё достать и открыть надо, — это был голос Рафаэлло Рокальмуто.

— Почему бы все-таки не поторговаться? Он вроде не дурак, и если хорошо заплатить… — Джустиниани узнал и голос Альбино Нардолини.

— Не дурак? Пока я этого не вижу.

Нардолини возразил:

— А вам не кажется, что дуэль как раз и говорит, что он… давно все понял? Он ведь ненавидел Убальдини и хладнокровно рассчитался с ним.

— Вздор, Альбино, — прошипел Рокальмуто, — не Ченцо же его вызвал!

Последовал тяжёлый вздох.

— Ладно. Здравый смысл говорит: «Кого нельзя убить, нужно купить…» Поторгуемся. — Голоса смолкли.

Джустиниани задумался. Он понял, что речь шла о нём, и понял, что двух подонков на Понте Систо тоже нанял Пинелло-Лючиани, в чем он, впрочем, уже давно не сомневался. Убальдини тоже действовал явно по его указке.

Однако причин подобных деяний Винченцо по-прежнему не понимал, а стало быть, подлинно проявлял ограниченность ума. Логика подсказывала, что речь шла всё о том же проклятом «даре» дорогого дядюшки, и если дуэль в его понимании никак не была связана с дьявольщиной, но в тузовом каре чертовщина, безусловно, была.

Винченцо двинулся к выходу и тут в полутьме портала натолкнулся на старуху Леркари. Её милость явно поджидала его.

— Упаси вас Бог продать наследство Гвидо Пинелло-Лючиани, даже за сто тысяч, — прошипела она, вцепившись костлявой рукой в отворот его сюртука, и Джустиниани понял, что она тоже слышала разговор, — лишившись ларца, вы и дня не проживёте. Помните об этом.

Старая ведьма тенью растворилась во тьме коридора.

На улице царила фиолетовая сумрачная ночь. Вокруг фонтана на площади Барберини, как свечи вокруг катафалка, бледным пламенем горели фонари. Вниз по улице спускались запряжённые лошадьми подводы и толпы рабочих. Некоторые из них, пошатываясь, распевали во все горло непристойные песни.

Винченцо вышел к парадному. Тут его ждали девицы, чтобы расспросить о выигрыше, весть о котором молниеносно разнеслась по гостиным, но он лишь пожимал плечами.

Его тоска усилилась. Винченцо находился в странном состоянии духа, это было полное затемнение ума и оцепенение воли, и только вихри ощущений проносились через его душу, подобно призракам в темноте. Ночные звезды, фонтан Тритона в круге тусклых фонарей усугубляли печаль, возбуждали в его сердце смутный страх, предчувствие чего-то неизбежного.