Агигульф-сосед, подумав, хитроумный выход отыскал: свел Гупту наравне с коровой в хлев и там запер, жердиной заложив. Пусть со скотиной ночует, коли так люба она ему.

Порадовались мы на мудрость Агигульфа-соседа. Весь вечер из-за двери хлева агигульфова низкий бас гудел: Гупта с коровой о чем-то непрерывно толковал.

Агигульф-сосед нас с Гизульфом от хлева гнал, но кое-что мы все же разобрали из речей гуптиных. Гупта корове то втолковывал, что годья нам в храме всегда говорил. Только иначе как-то говорил, по-чудному. По-своему все выворачивал.

Под конец ушли мы с Гизульфом. Ночью плохо спали, все думали: когда Гупта чудеса начнет творить. Не пропустить бы. Под утро сморил нас сон.

И едва только заснули, как разбудили нас яростные вопли, от дома Агигульфа-соседа несшиеся. Мы так и подскочили. Началось! Видать, блаженный Гупта, с коровами толковать охрипнув, за дело взялся и Ахму воскресил — из благодарности к хозяевам.

Агигульфа-соседа мы в воротах нашего дома увидели. Стоял он в одной рубахе, с бородой всклокоченной, и рассказывал, крича и размахивая руками, матери нашей Гизеле, Арегунде-вандалке (она у нас заночевала) и Ильдихо сонной про беду, его постигшую. Так волновался Агигульф-сосед разве что в те дни, когда судился с нашим дядей Агигульфом из-за бесчестия своей полоумной дочери.

Мы с Гизульфом поближе подошли, чтобы послушать. А Агигульф-сосед все успокоиться не мог и снова рассказ свой повел, едва закончив, так что мы, можно сказать, с самого начала все услышали.

Пошел он, Агигульф-сосед, поутру корову доить — больше некому было. Да и дойки у этой коровы тугие, а Фрумо теперь слабенькая. Так он говорил, как бы извиняясь, что такую работу сам делал.

И что же он, Агигульф-сосед, в хлеву увидел? Под коровой, будто теленок под маткой, бугай этот здоровенный, Гупта-блаженный, пристроился. Стал на четвереньки, задницу отклячил, морду свою бесстыжую кверху задрал и сосет коровью сиську, а сам аж прихрюкивает. И молоко у него по рыжей бородище стекает. А коровенка стоит себе, пожевывает, глазами моргает. Не иначе, приворожил он ее.

Я, говорит, ему говорю, хоть ты святой и блаженный, а дело неблагое вовсе творишь, постыдное. Да когда это видано было, чтобы мужики, на которых и пахать-то не зазорно, коровью сиську сосали наподобие теленка!

Гупта же, Агигульфа-соседа увидев, возликовал: засмеялся радостно и, из-под коровы выпроставшись, к Агигульфу бросился, в объятья заключил, братом именуя, так что затрещали у соседа все кости и едва дух не испустил Агигульф. После, на себе поискался под лохмотьями и вошь сыскал богатырскую, под стать хозяину, кою, на ноготь положив соседу предъявил и сказал:

— То хворь твоя.

И с этими словами вошь казнил. После же, Агигульфа-соседа за плечи взяв, из хлева его вывел, приговаривая:

— Ступай, брат мой названный, ступай.

Так сказав, снова под корову полез.

В этом месте Арегунда-вандалка оборвала соседа:

— А что, была в тебе хворь?

Агигульф-сосед подтвердил хмуро: да, мол, была. Седмицу уж как зубами мучался.

Спросила тогда Арегунда: прошла, мол, хворь-то?

Еще более насупился Агигульф-сосед и вдруг изумился, рот раскрыл. И захохотал от радости неожиданной. А ведь и правда, прошла боль!

Арегунда сказала:

— У нас в селе тоже блаженный был, который исцелять мог, меньшой брат матери моей. — И вдруг, себя оборвав, помрачнела и прочь пошла.

Агигульф-сосед спросил нас:

— Что это с ней?

Мать моя Гизела и Ильдихо отмолчались, а я сказал:

— Видать, те чужаки убили дядьку-то Арегундиного, вот и грустно ей.

Так и пошла по нашему селу слава о Гупте, что хвори он целить может. И пошли на двор к Агигульфу-соседу за исцелением — кто с царапиной, кто с чирьем, кто с ломотой в костях.

Гупта-блаженный всех целил одинаково: палец в слюне обильно мочил и крест на болящем рисовал — кому на лбу, кому на щеке, как подвернется. В иные дни целил так же, как Агигульфа-соседа и вшей на себе истребил множество, но много и осталось.

О вшах Гупта так говорил: «Грехи по миру нашему ползают подобно вшам, ползающим по человеку». И многие толковали по селу, что во вшах гуптиных большая сила и норовили завладеть трупами казненных вшей, чтобы в ладанки вложить, но Гупта не давал.

Иным болящим целение гуптино сразу помогало и избавлялись от всех хворей. Ходили по селу радостные и Гупту славили.

Другим же это лечение и вовсе не помогло. Одвульф, к примеру, так от своих чирьев и не избавился. И ходили те болящие мрачными и Гупту бранили. Но Агигульф сосед их на двор к себе не пускал, зорко следя, чтобы больше единого раза никто у Гупты не побывал. А недовольным говорил, что не в Гупте дело — что целил, мол, плохо, не от души, — а в маловерии неисцелившихся. Одвульф же по селу бегал и со слезой кричал, что святости его Гупта завидует и нарочно чирьев на него, Одвульфа, напустил.

Гупта, когда в хлеву у Одвульфа-соседа не сидел, бродил по окрестностям; целил же только в хлеву на рассвете, пока петухи не отпели.