— Червинский, ты в курсе, что это называется «насилие над личностью»? — бормочет Молька, но даже не пытается отодвинуться, когда я поднимаю — и ставлю ее себе на ступни, чтобы вот так, шаг в шаг, довести ее до кровати. — И что за такое тебе грозит криминальная ответственность…

— Женщина, — я рискую разжать руки, чтобы взяться за нижний край ее «моей» футболки, и потянуть вверх. — Ты можешь заткнуться хоть на пятнадцать минут?

— Почему на пятнадцать? — Молька послушно поднимает руки, давая ее раздеть.

И я с шумом втягиваю воздух через ноздри.

У нее роскошная грудь. Большая, полная, с коричневыми сосками, которые под моим взглядом становятся похожими на маленькие вишни. Моя фантазия точно хромает на обе ноги, потому что когда я валялся в постели в полном одиночестве, представляя Молькины прелести, все это было намного скромнее и бледнее.

Хорошо, что сначала я влюбился в ее невыносимый характер, потому что сейчас был бы уверен, что моя голова повернута на ее груди.

— Хорошо, можешь заткнуться на десять минут, — выдыхаю я, за голову притягивая Веру для поцелуя. — А потом тебе разрешается стонать, кричать и всячески тешить мое мужское эго бурной реакцией.

— Ну и самовлюбленная же ты зараза, Червинский, — сопит адская козочка, но первой набрасывается на мои губы.

Все-таки Червинский классно целуется.

И даже если отбросить тот факт, что минуту назад он самым наглым образом нарочно загнал меня в свою спальню, и лучшее, что я могу сделать в этой ситуации — как следует еще разок ему врезать, здравый смысл шепчет: «Проведи ему тест-драйв».

А почему бы и нет? Я за него замуж собралась, у меня кольцо на пальце, и мы уже взрослые люди. Ну и, конечно, эта феерическая упругая задница. И передница.

Я закрываю глаза, проглатывая попытку чертыхнуться, потому что именно сейчас Наташин сленг, которого я черте когда успела нахвататься, вообще некстати: если засмеюсь в такой момент, Марик, чего доброго, примет это на свой счет. А судя по тому, что я видела даже мельком, природа этого мужика снарядила за двоих.

У него потрясающие губы: жесткие, уверенные, грубоватые.

Я пытаюсь брыкаться, не терять голову и держать иронию при себе, но стоит Червинскому протолкнуть язык мне в рот, как все попытки превращаются в назойливое жужжание. Зачем сопротивляться такому мужику, Вера? Успокойся и получай удовольствие!

И все-таки, решающим становится не приятное покалывание его щетины и даже не то, как Червинский толкает меня спиной на кровать. Все решает его проклятая супер-красивая и гипер-сексуальная улыбка, когда он стоит надо мной в полный рост и проводит пальцем по своим влажным губам, слизывая то, что осталось от наших поцелуев.

— Ну что, Молька, мы сегодня занимаемся любовью? Или у нас сегодня секс? Или мы тупо трахаемся?

Я приподнимаюсь на локтях, разглядывая крепкий пресс и лаконичную дорожку волос вниз. Быстро поднимаю взгляд обратно к лицу Червинского. Зараза видит мое смущение и, нарочито трагично вздыхая, окидывает меня долгим довольным вздохом, прежде чем опуститься на колени перед кроватью. Проводит шершавыми ладонями по моим лодыжкам, вверх до колен. Я вздрагиваю, когда большие пальцы очерчивают чувствительную тонкую коду на сгибе, прикусываю губу и прошу:

— Выше.

— Я не разрешал тебе разговаривать, Молька, только стонать и кричать.

— Самовлюбленная свинья, — теперь уже без злости, бросаю я.

— Строптивая стерва, — подхватывает он, и его руки движутся вверх по моим ногам.

У Червинского удивительные пальцы: тонкие и длинные, и удивительно ловкие. Он использует их сотней разных способов: то царапая внутреннюю часть моих бедер, вынуждая инстинктивно чуть шире развести ноги, то едва касаясь кожи живота, очерчивая пупок и талию.

— Приподними задок, адская козочка, — мурлычет эта зараза.

Я схожу с ума, но эти звуки — самое невероятное. Надеюсь, Червинский никогда не узнает, что когда он делает вот так, я превращаюсь в сливочное масло на солнце, которое мечтает только об одном: быть размазанным тонким слоем по этому шикарному мужику.

Шорты слетают вниз вместе с трусиками. И это самое приятное раздевание в моей жизни.

Как Марику это удалось? Нигде ничего нее запуталось, не превратилось в фарс, когда белье застревает где-то на полпути? Я раздета за секунду, и когда делаю вздох облегчения, Червинский уж нависает надо мной, прикусывая кожу над ключицей, одной рукой удерживая вес тела, а другой скользя вдоль по моему боку.

Еще одно движение.

Я замираю, потому что мои соски встали и ужасно болят от потребности оказаться в горячих губах, но Червинский нарочно останавливается. Кажется, с моих губ срывается злое рычание, потому что Марик в ответ посмеивается:

— Ну и стоило от меня бегать, адская козочка?

Я фыркаю, но снова обо всем забываю, потому что Червинский облизывает пальцы и обхватывает ими мой сосок. Удовольствие растекается по спине, приколачивая меня к постели намертво, на веки вечные. Тут и буду жить, если он и дальше будет творить со мной такие вещи.