Тем не менее, всё произошло настолько быстро, что Раннэиль заподозрила государя в давней подготовке к операции против заговорщиков. А может, и не конкретно против этих, а против любой фронды родовитых, которых он, потомок бояр Юрьевых-Захарьиных-Романовых, откровенно презирал. Но всё-таки спиной к ним старался не поворачиваться. Теперь, когда заговорщиков уже начали свозить в Петропавловскую крепость, у него появился прекрасный повод окоротить знатные роды, мечтавшие похерить [33] и Табель о рангах, и обязательную службу государеву для людей дворянского звания. Окоротить — и, держа их в узде, куда меньше времени, сил и денег тратить на оглядки и подачки родовитым. Неизвестно, в какой конкретно момент Пётр Алексеевич понял, что в противостоянии с ними можно опереться на армию, но главная ошибка знатных состояла в том, что они сами этот момент проглядели. Что ж, теперь будут расплачиваться за невнимательность.

Раннэиль сбилась с ног, пытаясь разыскать своего ненаглядного, но всюду не успевала за ним на какие-то минуты. Пойманный ею слуга-отравитель уже исписал несколько листов своими показаниями, альвийка забежала в комнатушку и забрала эти листы, а Петра Алексеевича всё никак не могли углядеть в каком-то одном месте. Носился по дворцу и вокруг оного, как призрак Летучего Голландца, отдавая одно распоряжение за другим и наводя ужас на непосвящённых. Наконец, когда стали прибывать посыльные от Ушакова с вестями о «принятии» того или иного заговорщика, он немного успокоился и сам вышел навстречу княжне. Видимо, ему докладывали и о её перемещениях тоже. Раннэиль к тому времени задумчиво блуждала по канцелярии, держа в руках свёрнутые трубкой покаянные листы. Канцелярские «чернильницы», напуганные переполохом во дворце, сгрудились у дальнего окошка, не решаясь её побеспокоить, а при звуках хорошо знакомых им тяжёлых шагов попытались сделать вид, будто их здесь вовсе нет. Зато альвийка обрадовалась: наконец-то.

Выскочив в зал, к которому примыкала канцелярия, она в первое мгновение ничего не могла с собой поделать — откровенно им любовалась. Смирись, говорил ей пресловутый внутренний голос, ты просто женщина. Княжна и не собиралась спорить с этим утверждением. Но за первым мгновением наступило второе, трезвое, и она разглядела за спиной у Петра Алексеевича двух солдат в мундирах всё того же лейб-гвардии Преображенского полка. То, как они двигались, шествуя за господином, каким цепким холодным взглядом буквально ощупывали всех присутствующих, показалось ей очень знакомым… и нисколько не похожим на поведение обычных солдат, даже гвардейцев. Неужели телохранители? Вот это да. Когда успел обзавестись-то?

— Ну, Аннушка, — его взгляд при виде княжны заметно потеплел, — показывай свою добычу. Что у тебя?

— Вот, Петруша, — сделав шаг, чтобы протянуть ему письменные признания своей «добычи», она отметила, как один из странноватых солдат самую чуточку подался вперёд и запустил руку под епанчу. — Здесь всё, что удалось из него вытрясти.

— Долго трясла-то? — государь, как обычно, разбирая каракули до смерти перепуганного преступника, оставался притом предельно внимательным к тому, что говорилось вокруг.

— Недолго. Я это, считай, у него купила, за его же собственную жизнь.

Острый взгляд, сперва удивлённый, а затем с большой долей недовольства.

— А не много ли на себя берёшь, лапушка? — спросил он. — Жизнью и смертью преступников в государстве Российском распоряжаюсь я. Нешто бабью жалость проявила?

— Никакой жалости, Петруша, — честно призналась Раннэиль. — Обыкновенный расчёт. Он настолько боялся пыток, что за обещание избавить от них выдал всё и всех… Но если тебе так уж хочется его смерти, то он всегда может умереть, скажем, по пути в ссылку. Это никого не удивит, и не повредит тебе.

Последнее она произнесла с такой нежной улыбкой, что взгляд Петра Алексеевича сделался озадаченным.

— Ох, и стерва же ты, Аннушка, — негромко сказал он, положив бумаги в карман — впервые на памяти Раннэиль не дочитав до последней строчки. — Вот теперь верю, что ты была при батюшке вроде президента Тайной канцелярии.

— Ты бы, родной, пожил три тысячи лет при дворе моего батюшки, тоже отрастил бы ядовитые клыки длиной в руку, — вздохнула княжна, снова поймав себя на том, что смотрит на него и не может наглядеться.

— Может, и отрастил бы, — его суровый тон никак не вязался с насмешливым взглядом. — Что толку гадать? Лучше скажи — уверена, что нет более в том воре ничего, кроме дерьма?

— И того тоже нет… — вздохнула Раннэиль, отводя взгляд. Подобные словечки и понятия строгое альвийское воспитание не одобряло.

Ответом ей был громовой хохот.

Странные солдатики за спиной государя и ухом не повели.

Слава богу, задержанному успели принести чистую одежду. Хоть рожа и расцарапана — со стеклом шутки плохи — но хотя бы вид имеет более-менее пристойный. Не стыдно царю представить. Презрительно обозрев дрожащего, впрозелень бледного «вора», его величество брезгливо ткнул в его сторону концом своей неизменной палки.

— Этот, что ли, для меня яду не пожалел? — он сказал это так, что не поймёшь — то ли всерьёз, то ли пошутить изволил. — Да, хлипковат нынче злодей пошёл. Ну, что скажешь?

Злодей, задрожав ещё сильнее, повалился на колени.

— Всё сказал, царь-батюшка, — заскулил он. — Всё как на духу ведь выложил, что знаю!

— А так ли это? Может, позабыл чего, так в крепости мигом припомнить помогут.

— Н-не губи! — обречённо взвыл виновный. — Ведь матушка же обещала!..

— Матушке, — крайне недовольным тоном произнёс государь, смерив упомянутую тяжёлым взглядом, — ещё выдам на орехи, за то, что обещает кому ни попадя. Я здесь хозяин. Мне и решать, кого казнить, кого миловать… Всем ясно, что сказано?