– Астероид нерегистрированный, - сказал я.
– Я и сам мог бы его заявить, ты понял? Но я в этом деле пацан. Только грыжу наживу огнестрельную, и с приветом. При надежном человеке мне и доли хватило бы.

– Сколько?
– спросил он.

– Я не жадный. Сам назначь, чтоб между нами чисто было. Ты понял?

– Это смотря какой товар, - опомнился он и повторил: - Смотря какой товар. По мне, и этот в жилу.

– Есть и получше, - возразил я.

– Ну! Говори.

– А не обманешь?

– Слушай, ты, - ответил он.
– Говорю, что не обману, а там как хочешь, верь - не верь. Клейма на честность мне в аптеке не ставили. Однако соображай сам: был бы я прохиндей, тут бы не горбатил. Сечешь?

Я помолчал и ответил:

– Солома.

На жаргоне Пояса это означало, что меня убедили.

– Ну так что?
– впился он в меня рыжими глазенками.
– Золото?

– Нет, - ответил я.
– Уран. Все печенки у него урановые.

Почему всплыло у меня про уран, понятия не имею. Наверное, потому что с детства слышал: "Уран! Мало урана! Нет ничего дороже урана! Уран - сердце энергетики, уран - средство овладения богатствами Вселенной!". Ну и подумал, что уран-то подороже вольфрама будет. И не ошибся. Мазеппа под потолок болтнуло от этой новости.

– Быть не может, чтоб уран!

– Пальцам не щупал, - говорю.
– А приборы показывают.

– Приборы, приборы. Врут твои приборы!

– Может, и врут, - гордо говорю я.
– А может, и не врут.

– Врут!
– кричит Мазепп.
– Вон у меня счетчик Гейгера есть. Я точно знаю, что он работает. Я ему верю. А он что? А он молчит. А будь здесь уран, он захаживался бы! Во!

Умница Мазепп. Опростоволосился я. Не умеешь врать - не берись. Что ж теперь делать-то?

– Да он снулый, - ляпнул я первое, что пришло на ум.

– Как это "снулый"?
– ошарашенно спросил Мазепп, и тут у меня в глазах потемнело от вдохновения.

И понесло меня. Я врал отчаянно и красиво. Я объяснил Мазеппу, что сам по себе атом урана вовсе не радиоактивен, а вполне устойчив. Так же, как и атом любой железяки. Лишь когда он попадает под мощный поток нейтрино, то под их мелкими частыми ударами ядро расшатывается, начинает ходить ходуном и в нем начинаются процессы, которые мы называем естественной радиоактивностью. Если взять, скажем, кусок земного возбужденного урана и отнести его подальше от Солнца, на световой год или два, то там не будет нейтрино высоких энергий и за сто тысяч лет колебательные процессы в нашем уране затухнут. Он станет снулым. Но стоит доставить его обратно, то есть сунуть под солнечные потоки нейтрино, он опять проснется и станет привычным для нас радиоактивным ураном. Если, конечно, не спрятать его в нейтринонепроницаемый футляр. Очень может быть, что здешний вольфрам-рений именно таким футляром и является. И следовательно...

– Бомба!
– ахнул Мазепп.
– Мы сидим на бомбе!

– Да брось ты!
– строптиво сказал я.
– Все тебе бомбы снятся.

Мне ничего не стоило согласиться с ним. Бомба, которую в неведомой дали снарядили "пришельцы" и заслали сюда. Зачем? Чтобы взорвать Солнечную систему. Байка в самый раз для Мазеппа. Именно поэтому я на нее не согласился, а продолжал витать в прекрасных сферах вдохновения.

– А что же это?
– азартно спросил он. Я победил. Он слушался малейшего движения моего пальца, тончайшей дрожи в голосе.

– Это зародыш планеты, - нахально объявил я.
– Пройдет всего каких-нибудь сто миллионов лет (подумаешь! для Вселенной это миг), и снулый уран в недрах астероида проснется. Как? А очень просто; к тому времени планетка обрастет каменным мусором, станет массивней, сместится поближе к Солнцу, примерно туда, где Земля; там нейтринный поток вчетверо мощнее, и он прошибет вольфрам-рениевый футляр. И что получится? Отличный атомный реактор, мощный планетный мотор, такой же, как у Земли, у Венеры, у Марса. Ведь всем же ясно, что именно такой мотор движет эволюцию Земли (конечно, это было ясно только мне и с моих слов мингеру Максу-Йозеппу)! И вскоре, через два-три миллиарда лет, в Солнечной системе созреет новая планета. Может быть, такая же, как Земля - являйтесь, "пришельцы", заселяйте, пользуйтесь. Так что этот астероид - что-то вроде кукушкина яйца, подброшенного под бочок нашему светилу, чтобы кукушонок вылупился тут и процветал, объяснил я изумленному Мазеппу. И вполне может быть, что его подбросили совсем недавно. Именно поэтому его никто не заметил до сих пор, именно поэтому я и начал с того, что спросил, давно ли его открыли и как долго находится здесь Мазепп, изящно закруглил я свою сказочку.

– Думаешь, за ним следят?
– настороженно спросил Мазепп.

– Ты за каждым семечком следишь, которое посеял?
– ответил я.
– Может, их тысячами городят и кидают куда попало! Авось где-то присоседится. Кукушка, между прочим, тоже не следит за гнездом, куда яйцо положила.

– И глубоко он, этот твой снулый?
– спросил Мазепп. Он готов был сей же миг взяться долбить свою "звезду", чтобы добраться до вожделенных залежей.

Я примерно нарисовал ему расположение инородных пазух в теле планетки. Чтобы добраться до ближайшей пазухи, надо было грызть сплошной вольфрам-рений на глубину в пятнадцать километров, тут я не врал. При теперешней технике это двадцать лет работы. Так что близок локоть, да не укусишь.

Мазепп уперся ручищами в стенки своей пещерки, пьяно повел башкой и протянул:

– Н-ну, солома-а! Пробьемся.

– Да, кстати, - небрежно бросил я.
– Я тут лерочку эм-восемь упустил. У тебя лишней нет?

– Есть, - отозвался он все тем же зачарованным голосом.

– Подари, - протянул я руку.

– Они у меня не здесь, - неохотно вернулся он в свою телесную оболочку.
– Они на карьере. Заглянем по дороге. Снулый уран! Ну, диво, - воспарил он опять душой к радужным эмпиреям.