— Не переживай, придет время, и ты угомонишься, — засмеялась Лиля.

БЕСЕДЫ С ВИТЬКОМ

Ночь. Опять пишу тебе, Витек. Мне все нравится в школе. Здесь легко и просто. Мелкие неудачи — не в счет. Они незаметно исчезают, не оставляя следов в душе. В школе все детское, безобидное. На замечания учителей не обижаюсь. Они же правы! Я на самом деле часто веду себя не лучшим образом. Я восхищаюсь их терпением, пониманием, снисходительностью. Они тактично ставят меня на место, грустно укоряют, отчего становится стыдно, и я стараюсь изо всех сил бороться со своим главным недостатком — неправильным использованием на уроках избытка энергии и времени. Конечно, у меня плохо получается, и я часто переживаю, особенно на уроках учителей, которых уважаю. Помню, как во время объяснения нового материала я пыталась определить, на каком расстоянии от глаза должен находиться мой палец, чтобы полная фигура учителя скрылась за ним полностью? И вдруг увидела глаза Петра Ивановича. Взгляд большого, доброго, обиженного ребенка! Он так неожиданно тронул меня, что от стыда за свое поведение нахлынули слезы, и я до конца урока сидела пригвожденная к парте. А печальный взгляд Юлии Николаевны, обращенный к Кольке, не выучившему простую теорему, содержал и боль за него, и обиду за себя, и неудовлетворенность уроком, и еще бурю многих сложных, непонятных мне чувств. О них говорила каждая складочка ее лица, каждая морщинка вокруг усталых глаз. Колька не мог выдержать ее осуждающего и в то же время сочувственного выражения лица и отвернулся к стенке. Мне было стыдно за него, и я тоже присмирела.

Мне многое прощают за отличную учебу, но как учителя умудряются прощать Кольку-двоечника? Почему не кричат, не выгоняют? Понимают, что не дурак и, повзрослев, возьмется за ум? А про меня что думают? Сочувствие меня убивает больше ругани. «Вот, мол, какая ты еще слабая! Ну, что тут поделаешь, не хватает тебе пока ума и силы воли справиться с такой простой задачей, как спокойно сидеть на уроке!» Ох, какой ураган во мне разыгрывается, как самолюбие страдает! Тут и обида на себя, за то, что позволила сочувствовать, и злость на то, что другие ученики могут обратить внимание на иронию, предназначенную мне. А может, кое-кто из класса и злорадствует про себя в мой адрес? Вот, мол, наконец, и ей досталось!

За незнание уроков нам здорово от учителей влетает. Тут снисхождения редки, ну если только дома что случилось. Но по-умному подходят к каждому, с учетом способностей и старания. Ругают только за безответственность. Если «не тянет» ученик, никогда перед классом не позорят. Щадят. Ученики также ведут себя. Кольке говорят: «Лодырь, класс подводишь». Но никто никогда не сказал Марусе: «Ты глупая, из-за тебя баллы не набираем», потому что она очень старается, вызубривает параграфы, не понимая содержания. На такое редко кто способен. И мы это ценим. Учителя терпеливо выслушивают ее и ставят «три» или «четыре», в зависимости от количества выученного. Никто не смеется над ее промашками и подчас глупыми фразами. Все переживают. И Нина с пятой парты такая же. Мы с ними общаемся как с равными. Мне кажется, Маруся и Нина совсем не чувствуют себя ущербными. Ну, учатся чуть хуже других, и что? Ведь не хуже лодырей, а значит, все в порядке.

Первое время я очень переживала, боялась, что иногороднюю горбатенькую Анюту кто-нибудь начнет дразнить. Но этого не произошло. Она хорошо училась, вела себя с удивительным достоинством, рассказывала, что, когда вырастет, обязательно станет главным бухгалтером в большой организации. Мы сразу поверили ей и отнеслись с уважением к ее взрослой мечте. В интернате ее любят за легкий характер. Она никогда не участвует в пересудах, но умеет выслушать любого и на любую тему. Ее слушаются.

Витек, вот если бы у меня была возможность беситься где-либо на улице, в компании друзей, тогда я, может, на уроках была бы спокойнее? А то дома — армейский режим, в школе — тоже нужна дисциплина. Так где же разгуляться, повизжать, на голове походить в полное удовольствие? Здесь мне даже по деревьям полазить редко выпадает возможность. А ты, Витек, такой же шустрик или в школе «обломали», «укатали Сивку во крутые горки?» Как тебе теперь живется? Дома я живу слишком серьезной жизнью. Она меня морально утомляет. Каждая шпилька отца, каждый многозначительный взгляд матери возвращают меня к взрослым мыслям, рассуждениям, сердечной маете. Мучает несправедливость оскорблений и упреков. А бабушка у меня — золото.

2. Сегодня после уроков мать отправилась обходить семьи своих учеников. С утра светило солнце, лужи сверкали, а вечером мороз сковал землю твердым панцирем и мелкий снег припудрил ледяные дорожки. Мы с Колей выполнили уроки и расшалились. На шум пришла бабушка из кухни и принялась укорять нас:

— Темно на улице, хоть глаз выколи. Неизвестно, как ваша мать домой теперь дойдет. Может, упала где-нибудь, встать не может? А вы гвалт подняли, радуетесь.

— Так она же взрослая, — удивился Коля.

— Вот если бы кто-то встретил ее и помог домой добраться, ей было бы приятно.

Нам стало неловко, что не подумали о матери. И мы притихли пристыженные. Я представила, как мать чуть ли не ползком, бредет, скользя и спотыкаясь по узкой тропинке, вдоль хат, как ветер валит ее с ног и ледяная крупа сечет лицо. В окнах темень. Только учителя допоздна проверяют тетрадки, и потому в их хатах горит свет... И вдруг поняла, что слова бабушки в большей степени относились к отцу. А он читал газету и не обращал внимания на волнения бабушки.

Я никогда не могу понять по лицу, о чем думает отец. Вот и сегодня он, как всегда, спокоен. Может, переживает, но не умеет или не хочет показывать свои чувства? Бесцветный он какой-то и дома, и в школе. Мать на занятиях рассказывает ярко и на ответы учеников реагирует бурно, а он говорит четко, сухо, без интонаций.

Что греха таить, жду от него похвалы, стараюсь ее заработать. Бесполезно. Доклад перед Новым годом приготовила. Сколько литературы перевернула! Он все видел. Я дрожала от возбуждения, желая интересно выступить. А он вошел в класс и задал мне совсем другой вопрос из давно пройденного материала. Я проглотила обиду и только удивленно взглянула на него. Лицо, как всегда, непроницаемое, взгляд мимо меня. Забыл? Нарочно другое спросил? Буду считать, что забыл. Виду не покажу, что расстроилась. А вдруг он и правда рад, когда меня обижает? К обидам нельзя привыкнуть. В любом случае лучше промолчать. Взяла себя в руки, бойко ответила на вопрос и села на место.

Мать, я думаю, не хочет меня обижать. Ночью, перебирая события дня, иногда думаю, что мать добрая, но не очень счастливая. Наверное, плохое само собой получается. Пошли недавно на станцию Коле одежду покупать. Она целый час выбирала. Ахала, охала, что привоз маленький, и самое лучшее купила. Тут я сказала, что сапоги резиновые прохудились, так она все приценялась, какие бы подешевле ботики найти. Мелочь, а неприятно. На прошлой неделе они ездили в город. Сфотографировались вместе, потом мать все радовалась, какая красивая у них семья. А я вроде как сбоку припека, даже на фотку не имею права попасть. Месяц назад в гости приехала родня отца. Все в хате разместились, только меня во времянку отправили, где в углах, в серой паутине, удобно устроились пауки, кисло воняет варевом для поросенка, бегают мыши, где противные желто-серые подтеки на потолке и стенах. А ведь на кухне было свободное место. Обидно такое отлучение. Гости уехали три недели назад, а меня не торопятся переселять в хату. Времянка — мой склеп, моя темница. Вот здесь, на раскладушке, в керосинном чаду, и пишу тебе о своем житье-бытье. Я понимаю, что из-за отца мать так поступает, но все равно грустно, и плакать хочется.