— Завтра за тобой заедет машина. В восемь. Тогда поговорим.

— С нетерпением жду.

— Ладно, — недовольно говорит он. — Что-то не так?

— Все так.

Он ждет, что я что-то добавлю, но я молчу. Оливер не умеет выдерживать паузы. Ему нравятся эмоции, взаимодействия. Он хочет знать, что происходит у тебя в голове. В данном случае ему это не удастся. Но я не хочу его расстраивать. Пока.

— Хорошо, — говорит он. — Это хорошо.

— Оливер?

— Да?

— Называй меня по имени.

— Анна?

— Нет.

Он думает, что понимает происходящее. Со мной можно работать.

— Как мне тебя называть?

Я повторяю то же имя, что и Системе:

— Регно Лённрот.

Я вижу, как он шевелит губами, на тевтонском «"o» так, будто у него во рту яйцо.

— Можно просто Лённрот, — предлагаю я, — если так проще.

— Ладно, — говорит Оливер. — Договорились. Лённрот.

Он выдает свою лучшую улыбку — открытую и добрую.

Когда он отключается, я снова и снова проигрываю запись звонка, прислушиваюсь к оттенкам тона, сомнительным ноткам. Устанавливаю на повтор и принимаю ванну, слушая его и просматривая биографию Дианы Хантер.

Настоящую, потому что Свидетель мне не врет. Никогда.

Оливер. Я начинаю понимать.

Я ныряю в море времени, ищу Диану Хантер.

Вот год, когда она должна родиться, огузок американского века, начало технологической эры. Мир лечится от болезненного пристрастия к страху, но не очень успешно. На месте биполярного или, точнее, двухполюсного расстройства разгораются очаги мелких войн, которые готовят еще сто лет ужаса. Правительства обманывают себя настолько же, насколько своих граждан и врагов, в горячке шлак стоит как золото, а драгоценности идут по бросовой цене, а еще лучше свободно, то есть бесплатно. О другой свободе уже не думают. Народ опять голосует за вранье и блестяшки на елочке из дерьма, а на другом лице мира смерть встречается чаще, чем шнурки на ботинках.

Но нет и следа Дианы Хантер. Нет радостных папы и мамы Хантер из Золоченстона, Супер-Пентхауса или Будда-Медитацинга. Ни одной деревни, городка или поселения, в которых нашелся бы богатый особняк или глинобитная лачуга, знавшие ее первый крик. Ни один роддом не хвастается ее рождением в новостях, ни в одной газете нет фотографии этого радостного дня, никто никому не посылает поздравительных открыток. Ни цветов, ни букетов, ни подарочных распашонок или подгузников.

Где же она?

Она где-то училась? Добилась чего-то? Может, по-глупому влюбилась, танцевала голышом на столе, упившись текилой, и повзрослела с радостью оттого, что в ее молодости еще не было цифровых камер в телефонах?

За кого она вышла замуж? Откуда у нее такой шрам?

Где она?

Вот: проблеск места под названием Бёртон, замок, почти бастида: высокий холм, городок из белого камня, высокая стена, всего одна дорога ведет в него через северные ворота, а нападающим придется стрелять вверх, против солнца. В славных развалинах средневековой войны она готовится к современной, чрезвычайно интимной и умозрительной битве сознания. Это школа выживания в экстремальных условиях тотального наблюдения, игровая площадка тайных агентов.

Я устремляюсь туда, но останавливаюсь. Воздух жирный и гибкий, словно весь городок слеплен из теста или модельной глины.

Модельная глина.

Это потемкинский город. Если я в него войду, появятся детали. Я их создам своими ногами, каждым шагом начну достраивать карманную реальность, которая будет сворачиваться у меня за спиной, как только я перестану ее видеть: царство идеальной реакции. Симуляция.

Это сказка, вымысел, басня, волшебная школа, где чародеи учатся своему ремеслу. Как и ее дом, как цветок плотоядного растения, он создан, чтобы привлекать взгляд.

А под поверхностью — вселенная, где парят чудовища.

Здесь, на дне моря, царит более привычная черно-зеленая темень. В пределах допроса Дианы Хантер это тихое место, застывшая волна, скрытая в белом шуме. На другой стороне — комната, которая становится Чертогом, когда кардиналы готовы. Это лишь эхо. Все они — лишь эхо, не забывай.

Мы охотимся на акулу в этих черных водах?

Но нет. На нечто большее. И большой вопрос — кто за кем охотится.

В этом суть, так? Все, абсолютно все зависит от того, с какой стороны смотреть и под каким углом.

Этим вечером я еду на встречу с Оливером в его машине, и она глохнет посреди пустого тоннеля.

Здравствуй, Оливер.

Он выходит и идет мне навстречу. Я позволяю огням потухнуть у меня за спиной — одному за другим. Приближается тьма, как в том месте, где он меня оставил.

Здравствуй.

Он пускается в разглагольствования, обещает вещи, которые мне не нужны. Он болтает, потому что, хоть я и знаю его, он не знает меня.

Это я, Оливер. Я здесь. Мы поговорим?