Она схватила его за плечо.

– Но ведь ты же не поедешь, правда?

– Пойдем вниз. Держись крепче.

– Не знаю, как про это и рассказывать всем этим людям, - вдруг проговорила Гавана, когда они одолели путь вниз.
– Ведь засмеют.

– Нашла чего бояться!
– усмехнулся Бох.
– Да вся наша жизнь такая, что если кому о ней рассказать, - на смех подымут. А тут - подумаешь! Совершенная любовь не боится смеха. Или как там?

Гавана раскурила сигару, подозрительно долго кашляя.

– Ну-ну, - наконец сказала она.
– Туфли-то свои я наверху оставила, дура старая. Придется босиком - по-коровьи. Старости учатся в юности - я была никудышной ученицей.

Рыбы и раки еще не успели по-настоящему добраться до Лодзинского, запутавшегося в дьявольской сети, но так и не выпустившего из рук револьвера, из которого - все были убеждены в этом - он и убил капитана Бориса Боха. Старики, вспомнившие, откуда тащили сеть и как с нею потом обошлись, сидели вокруг на корточках и устало курили.

– Оставьте его на берегу, - крикнул Август.
– Сейчас приедут из милиции - заберут. И не подпускайте Турку!

Но скелет собаки уже задрал ногу и помочился на труп давнего врага из гуттаперчевого своего члена.

– Горит!
– закричал кто-то сверху - похоже, Крюк.
– Паровозы горят! Паровозы!

– Там Штоп!
– встревожился Август.

– Нет, он на хайдарабадском локомотиве.

И в этот миг все увидели яркую вспышку с юга от вокзала, громкий переливчатый гудок и слитное многотонное движение металла.

Самогонные паровозы вдруг оба ярко вспыхнули и через мгновение взорвались - взрывной волной вышибало стекла в домах, снесло с вокзала китайскую крышу, повалило Трансформатор и так тряхнуло Африку, что потолки ее где просели, где треснули, а где и обвалились. Люди бросились вон. Бздо подхватил на плечи бронзового конягу и ринулся через толпу к выходу.

– Диверсия, блин!
– завопил Федя Крюк.

В районе заброшенного вокзала бушевало высоко взметнувшееся ярко-синее пламя, ярко освещавшее Жунгли, площадь и Африку. Но все следили за локомотивом, который, набирая скорость и отчаянно свистя, мчался к Стене в сторону Хайдарабада.

– Он просто нажал какую-нибудь кнопку, - сказала Гавана.
– Чтоб.

Локомотив на полном ходу врезался в Стену, весь юг озарился огромной многоцветной вспышкой, но никто не слышал грохота взрыва. Локомотив исчез. А вместо Стены образовалась дыра, и все вдруг увидели божественной красоты розовый закат и почуяли эти запахи, и переливы огней над стеклодувными мастерскими Хайдарабада, и голоса, и пение, и свежий воздух, мягкой и душистой теплой волной прошедший над Городом Палачей...

– Снег, - сказала удивленная Катерина Блин Четверяго.
– Зима, весна, лето, осень и дождь. А теперь еще и снег.
– Она поймала на ладонь снежинку и понюхала.
– Это лепесток розы. Видишь - роза!

Стоявшая рядом с нею Гиза Дизель молча кивнула. Да, это была роза. Но от нее, Гизы Дизель, пахло леденцами. Это точно. Это лучше, чем роза.

– Уси-пуси, - усмехнулась Гавана.
– Иван, ты где? Теперь все кончилось: в Хайдарабад можно пешком за пивом ходить. Или за солью.

– Вот теперь-то мало кому туда захочется, - возразил Иван.
– Ждущие у ворот - это одно, а вошедшие внутрь - совсем другие люди, почти и не люди, а... А где Малина?

Малина сидела на корточках под Стеной Африки, тупо глядя перед собой. Катерина Блин Четверяго кое-как раскурила трубку и протянула буфетчице. Та машинально кивнула, но от трубки отказалась. Рядом пристроился Федя Крюк со своей Пристипомой, вполголоса обсуждая будущее здания: "Кирпич и камень ладно, а каркас-то - устоял. Строили же когда-то! Теперь надо кредит искать - может, в Медных Крышах? Диснейленд здесь грохануть с саунами и полями для гольфа... Заказ-то жирный...".

Вдруг как-то разом, обвалом пошел дождь. Но люди не расходились, глядя на Ивана Боха, ковырявшегося в замке двери, ведущей в подземелье Спящей Царевны.

– Кольт, - сказал Крюк.
– Шесть пуль. Не успеешь даже понять, что из тебя потекло, ссаки или кровь.

– Тебе сейчас не помешало бы вспомнить, - сказала Гавана, - что все можно переиначить.

Иван кивнул. Он справился с замками и уже стоял в дверном проеме.

– Переиначить, понимаешь?
– настаивала Гавана.
– Потому что хоть и в именительном падеже, но ты - Бох. Ты знаешь все, и у тебя это получится. Ведь получалось же! История рассказана, осталось лишь написать ее. Да и убийца найден. Слава Богу, никакой мистики и патетики. Тебе осталось лишь расставить слова в нужном порядке...

– Я знаю, - сказал он.
– Если можете, подождите немножко, я только вниз спущусь и все такое...

– Подождем, - сказал Август.
– Тебе Митя Генрихович Бох из Москвы ботинки прислал. Я их вот тут, у входа, и поставлю, ладно?

Иван вздохнул.

– Мы твои свидетели, и ты Бох, - с мучительной улыбкой сказала Гавана, глядя на ботинки.
– Мерзнешь?
– Рядом с нею в наброшенном на голое тело одеяле стояла босая девушка из больницы. Из-под одеяла падали капли желтой краски. Гавана обняла ее толстой рукой за плечи.
– Грейся, хватит мерзнуть. Это дождь.