Фотограф растерянно глядел на него, кивая головой, но, видимо, не понимая, чего хочет от него этот возбужденный американец.

– Погоди!
– сказал Воронов, кладя руку на плечо Брайта.
– В этой камере заела обратная перемотка, - продолжал он по-немецки, - нужно вынуть пленку, проявить ее и снова зарядить. Другая камера разбита. Не можете ли вы на день одолжить ему свою, тоже заряженную. В нашем распоряжении десять минут.

– Ну что?
– нетерпеливо спросил Брайт, когда Воронов смолк, а немец мгновенно исчез за своей дверью.

– Все в порядке, насколько я понимаю.

– Тогда поднимемся ко мне, - сказал Брайт.
– Я здесь живу. На втором этаже.

– Но какой смысл?
– Воронов посмотрел на часы.
– Мы должны выехать через десять минут.

– Тем более, - категорически заявил Брайт, направляясь к выходу.

"На кой черт я с ним связался?
– выругал себя Воронов.
– Зачем дал ему свою "лейку", верой и правдой прослужившую мне всю войну? Зачем поехал с ним сюда?"

Но делать было нечего, и он покорно поднимался вслед за Брайтом по грязной, давным-давно не мытой лестнице.

Судя по всему, Брайт занимал однокомнатную квартиру. В ней стояли небольшой столик, превращенный в письменный, и очень широкая кровать, прикрытая армейским одеялом. В углу - один на другом - громоздились картонные ящики. В них были то ли сигареты, то ли бутылки. На вешалке висели шинель и фуражка.

– Смешная квартирка, - сказал Брайт.
– Кровать как пульмановский вагон.

Воронов выразительно поглядел на свои часы.

– Да, да, - заторопился Брайт, - сейчас отчалим. Погоди минутку...

Он подошел к стоявшему у стены комоду, открыл один из ящиков и, достав оттуда что-то, протянул Воронову:

– Держи. Тебе.

На широкой ладони лежали небольшие квадратные часы в металлическом браслете.

– Швейцарские, - с гордостью сказал Брайт.

Воронов почувствовал, что краснеет.

– У меня есть часы, - пробормотал он.

.
– Швейцарские?
– деловито спросил Брайт.

– Советские. Отец подарил.

– Почему ты не хочешь взять швейцарские?
– попрежнему держа часы на протянутой ладони, спросил Брайт.
– Что-что, а банки и часы у них самые надежные в мире.

– Спасибо, Чарльз.
– Воронов все-таки чувствовал себя растроганным. Моя скромная услуга не стоит таких подарков.

– Кто говорит о подарках?
– удивленно спросил Брайт, подбрасывая часы на ладони, - Купи! По дешевке.

У Бранденбургских ворот такие стоят две тысячи марок.

Отдаю за тысячу.

– Мне они не нужны.
– Вместо растроганности Воронов уже испытывал раздражение.

– Бери за пятьсот. Ты хороший парень и здорово выручил меня. Мы же союзники.

– Нет!

– Тебе они просто не нравятся! Иди сюда!

На дне ящика лежало десятка полтора часов. Ручные, карманные, с браслетами, на ремешках...

– Бери любые, за одну цену. Как у Вулворта. Если нет денег, отдашь после.

– Мы опаздываем, - сухо сказал Воронов.

– Ну, как хочешь, - с обидой произнес Брайт. К удивлению Воронова, эта обида казалась искренней.

Он вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице, прислушиваясь, как Брайт возится с замком.

Два фотоаппарата уже лежали на прилавке: вороновский "ФЭД" и немецкий "контакс", приготовленный для Брайта.

Как только Воронов вошел, Гетцке торопливо заговорил с ним по-немецки.

– Что он лопочет?
– спросил Брайт.

– Он говорит, что с твоим "Спидом-грэфиком" дело плохо. Надо менять объектив. Вряд ли можно найти его сейчас в Германии.

– А, черт!
– воскликнул Брайт.
– Придется выложить монету за новый.

– У Бранденбургских?

– Да нет! У наших фотокорреспондентов, - не поняв или не оценив язвительности вопроса, ответил Брайт.
– Среди них есть запасливые ребята.

Об этом они говорили уже на ходу и усаживаясь в "ДЖИП".

"Странный парень",-подумал Воронов. Чем-то он был ему все-таки симпатичен. Чем именно? Может быть, оеззащитной растерянностью, с которой он глядел на свои разбитый аппарат? Или порывом искренней, даже восторженной благодарности,, охватившим его, когда Воронов предложил ему помощь? А может быть, просто ребяческой, улыбчато-веснушчатой физиономией? Но какова бестактность с часами! После нее Воронов с удовольствием отделался бы от Брайта.