– Ради Христа, мил человек, что вы такое говорите? Ступали б лучше домой. Преступник давно в Бутырках. Вас, небось, жена ждет, а вы пьяны совершенно. Вспомните хотя бы, где живете, я насчет саней распоряжусь. Ехайте. Коли деньги не при вас, хотя бы и в долг ехайте, я поручусь.

Каляев сначала обмяк, съежился от неадекватной любезности. Затем побагровел лицом, привстал на цыпочки, и, дыша перегаром в лицо городовому, проговорил хрипло:

– Сани, говоришь? Да будь со мной теперь наган, я бы тебя, сволочь жандармская, на месте пристрелил!

На этом терпение стража порядка закончилось. Тяжко вздохнув, он потянулся к эфесу и пожелал немедленно отвести обидчика в околоток.

Каляев испугался, попросил спрятать селедку, и стал откупаться серебряными николаевскими.

А уж как попал в гостиницу, и что дальше, почти не помнил.

Все осталось в тумане.

Между тем, прежде гостиницы и тумана, зашел он в публичный дом на Ордынке. Там выбрал девку цыганистого вида и выше себя ростом. В номер идти с нею отказался из боязни быть покусанным клопами. Орал насчет чистых простыней и хорошего шампанского – именно из Нового Света, от графских подвалов. Да если не Новый Свет, то хоть бы уж клико ничтожных французишек, а не сомнительное пойло.

Будучи человеком крепким и здоровым от природы, Иван Платонович, проснулся наутро одетым и при штиблетах, на казенной постели, в обнимку с девкой, пахнущей кремами. Он тотчас прогнал ее, сунув три рубля. Потом, замерев, лежал в ванне, стараясь припомнить обстоятельства теперь уже условного 4 февраля.

И понял: чем скорее забудет, тем и лучше.

Ах, время! Нет у тебя даже подходящего рода, чтобы назвать по-русски – батюшкой ли, матушкой!

И части тела великого князя, и контуженный Янек у здания суда, и жандармы, и сыщики… И даже попойка в трактире, включая обидно не использованную девку, – все это уже детали истории.

Похмелился Каляев рассолом за полушку символическую, – ядрёного всякому страждущему наливали, – и поехал в столицу собирать летучий отряд.

Российская Империя, Санкт-Петербург, февраль 1905 года

Первым в конспиративной квартире на Васильевском острове появился бесстрашный ловец провокаторов Бурцев с корректурой очередной брошюры под мышкой. Борис Львович снял калоши, тертое пальто на ватине. И спросил строго: зачем вызвали его из-за границы?

За ним пришла боевичка Зина Коноплянникова, застегнутая наглухо, как курсистка.

Следом – сияющая и радостная, в приталенном пальто с кротовым воротником, при кротовой же муфте и с бутоньеркой на шляпе, – эсерка Татьяна Леонтьева.

К раннему вечеру из недалекого 1911 года притаранили убийцу Столыпина Дмитрия Богрова. Он, не понимая, куда попал, подбрасывал браунинг на ковбойский манер.

Последним Каляев привел человека в форме жандармского офицера со связанными руками и кляпом во рту, в котором эсеры тут же опознали врага, полковника Зубатова.

– А этот друг Гапона здесь зачем?

– Этот к чему?!

Сергей Васильевич мотал головой, мычал, вращал глазами. Он боялся, что господа социалисты отомстят ему за уход его из рабочего движения. Три года – и начальник Особого отдела Департамента полиции. Ух! И вид у Зубатова был удручающий: китель с оторванными погонами, грязные ботинки, кальсоны. Галифе с помочами остались у Каляева в свертке.

Каляев искал полковника весь день. А застал в замоскворецкой квартире с нетопленой печью, лоснящимися обоями из чайных роз, при давно отпущенной прислуге, в окружении голых барышень, наливок, и с гитарой.

Бурцев сказал, что мстить Зубатову за двуличность поздно. К тому же он и сам обижен властью. Был сослан в Муром, да теперь, кажется, прощен, и получает pension.

Таким образом, обидный кляп из полковника был вынут, руки развязаны.

– Я, господа, не друг Гапона, – сразу же молвил Зубатов, отдышавшись, глухо и нестрого. – А в феврале 1917 года, узнав об отречении Николая II от престола, Сергей Васильевич вышел в соседнюю комнату и застрелился.

— Но не понимаю, зачем меня сюда привел Каляев. И что за Каляев? Если убийца, то он нынче в Шлиссельбурге и вот-вот будет повешен за бомбу против князя.

Господа социалисты и сами этот вопрос мысленно себе задавали.

Каляев доказывал горячо, что из тюрьмы он не убегал. Не имел права дать свершиться такому позору. А вытащил его оттуда ли не силком некто Ландо. Личность темная, загадочная, но могущественная. Так что, пусть они не волнуются. Убивец сидит в камере, ест недурную еду, ждет казни. А он – двойник, матрица, иная сущность того человека.

Тут всем захотелось осмотреть Ивана Платоновича, как новобранца перед Манчжурией. Заставили унизительно показать язык, трогали за руки – теплы ли? Попросили при девушках раздеться до исподнего —вот уж срам-то! – приседать. Ощупывали волосенки на голове на предмет рогов. Зубатов, надевший галифе поверх кальсон, злорадно подносил крест. Богров предложил вены надрезать, посмотреть, пойдет ли кровь, и красна ли.