– Эта история не про нас, – заметил улыбчивый мужчина.

– Была не про нас, – сказал Пал Палыч. – Но появляется человек и переворачивает всю жизнь.

– И человек этот – сын и муж, – напомнил Нестор.

– Ну что ты заладил? – сказала женщина. – Муж… муж… Исчез бог знает когда. Где жил он и как он жил – неизвестно. Является с седой бородой. Падает, как снег тебе на голову. Возрадуйся, женщина, – муж пришел.

– А все-таки он мой сын, Поликсена, – сказал Пал Палыч. – Отец есть отец. И у отца – отцовское сердце. И есть закон. И закон един: никто не должен попасть на Итаку. Никто. Вы помните о человеке, который сказал во всеуслышанье, что имя его – Никто. Не страшно?

– Опять ваши притчи, милый свекор.

– Я их вспоминаю время от времени, поскольку это моя обязанность: поддерживать дух возрожденной античности. Вы сами меня облекли доверием. Я и тружусь. Всегда. Без пауз.

Дремавший пришелец поднял голову, опущенную на подбородок. И медленно обвел их глазами. Потом так же медленно произнес:

– Нет, дорогие мои, я не миф по имени Никто. Не надейтесь. Имя мое – Елисей Сизов.

– Знаем, сыночек, не обижайся. Тем более в мифе худого нет, – сказал примирительно Пал Палыч. – Известно, что человек состоит из мяса, из костей и из мифа.

– Здесь, на Итаке. Однако – не в мире, – со смутной усмешкой сказал Сизов. – Ту мою, не итакийскую, жизнь мифической я назвать не могу. Совсем непохожая консистенция. Поверьте мне нба слово, это была грубая, шершавая жизнь. Которую можно было попробовать на вкус и на ощупь.

– Мы верим, верим, – откликнулся дружелюбный Нестор. – Ты только объясни нам, друг детства, что побудило тебя вернуться?

– Я мог бы ответить: за детской сказочкой, – печально улыбнулся Сизов. – Но я не люблю таких завитушек. Поэтому, Нестор, отвечу без лирики. Есть две основательные причины. Первая – я смертельно устал. Вторая – соскучился по Поликсене.

– Я знала, что я на втором месте, – хмуро заметила Поликсена.

– А по отцу ты не заскучал? – ревниво осведомился Пал Палыч.

– Нет, почему же. И по тебе. Да и по Нестору. И по острову. Однажды я понял, что даже тоскую.

– Да, стоит лишь хорошенько устать. Так и бывает, – сказал Пал Палыч. – Естественно. Сизов не Сизиф. Ты человек рядового сложения. Втаскивать камешек на вершину – это занятие для атлетов. А камешек, видно, немало весил.

– Не сомневайся, – сказал Сизов. – Я побывал с ним везде, должно быть. И всюду был солдатом свободы.

Пал Палыч вновь закивал головой.

– Ну да, ну да, так я и думал. Ты сызмальства был весьма головаст. Жил в лучшем месте на этом шаре и все печалился, как он устроен.

– А я в это время жила в запустении, – сказала красивая Поликсена.

– Устал я, братцы, – сказал Сизов. – И от дорог, и от событий. А еще больше – от новых лиц. Жил я по совести, по-солдатски. Но и солдаты – живые люди. А мир устроен на редкость скверно.

– Сынок, – произнес его отец. – Не обязательно было шляться, чтоб сообщить нам такую новость. Но голова у тебя особая – надо сперва ее расколошматить, чтобы узнать, что это болезненно. Тем более камешки неподъемные. Такие уж стопудовые глыбы. И справедливость, и честь, и совесть. Ну и свобода – куда ж без свободы? Пока о них мелешь, они – легче пуха. А взвалишь на свой хребет – и чувствуешь: лиха молодецкая забава. Пора тебе скинуть свою поклажу да и обнять свою жену.

– Ну наконец-то! Я уж подумал, что стала она совсем ледышкой. – Сизов прижал к груди Поликсену.

– Вернувшись из такой экспедиции, не стоило тебе ждать ее плясок, – сказал рассудительно Пал Палыч. – Мой мальчик, дай ей немного времени внушить себе, что она ликует. Тебе разумней всего рассчитывать не столько на преданность и любовь, сколько на женское любопытство.

Сизов ничего ему не ответил. Он жадно обнимал Поликсену.

Его суровый отец умилился:

– Приятно смотреть, честное слово. И ты еще говоришь о свободе. Что может быть лучше такой несвободы? Люди не умом, а инстинктом чувствуют прелесть неволи, мальчик. Даром они, наши зайчики-кролики, столько веков за нее цепляются?

– Знать бы, как выглядит свобода, – задумчиво улыбнулся Нестор. – Будь я ваятелем, растерялся бы: как мне ее изобразить? Здоровой и румяной молочницей? Обильногрудой, с могучими бедрами? Этакой ядреной бабищей? Может, старухой? Старой старухой? Уставшей вроде тебя, изнемогшей. Нищенкой? Или бесстыжей распутницей, готовой с неприличными криками отдаться встречному прощелыге?

– Однако, богатое воображение, – сказала холодно Поликсена.

– Естественно, можно придумать красотку, – предположил улыбчивый Нестор, – с крылышками, с умильной мордочкой. Но это был бы тот самый миф, которого он не переносит.

Сизов невесело согласился.

– Ты прав, я мифов не перевариваю. Слишком я близко узнал этот род, некогда заселивший Землю.

Нестор благодушно спросил:

– И чем огорчило тебя человечество? Нам, итакийским обывателям, было бы полезно узнать.

Сизов не поддержал его тона:

– Оно равнодушно. Оно уперто. Забывчиво и неблагодарно. Причем эти свойства объединяют самые разные племена. Я был готов их любить без различия, но это мне дорого обошлось. Они, как чумою, заражены этакой необъяснимой двойственностью, которая все лишает смысла. Меня выводили из равновесия идиотическое терпение и истерическое бунтарство. Их полудетское простодушие, все принимающее на веру, и злобное старческое сомнение. Лютая ненависть к преуспевшим и еще ббольшая – к проигравшим. Самодовольство и самоедство. Ненависть, смешанная с обожанием. Зависть, приправленная восторгом. Но прежде всего – обязательный плач по изнасилованной свободе.